Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Pic_teeth

У каждого - своя война, своя победа!

- Почему вы не выполнили мой приказ о взрыве плотины на реке Вуппер? – спросил фюрер Третьего Рейха у своего министра по делам вооружений.
- Я отменил ваш приказ, потому что такой взрыв создал бы угрозу жизни населению Вупперталя! - ответил Альберт Шпеер Адольфу Шикльгруберу.
Понятно, что если бы так ответил генерал Карбышев, которому Сталин приказал взорвать Днепрогэс, или маршал Жуков, которому Джугашвили поручил затопление Подмосковья, их бы не стали довозить даже до подвалов Лубянки. Расстреляли бы тут же, у Кремлёвской стены, как первый красный комендант Мальков расстреливал юнкеров, защищавших Кремль..

А вот в Третьем Рейхе (и в Вермахте, и в гражданских учреждениях), как это ни удивительно, существовал институт МЕМОРАНДУМА. Если кто-то считал приказ не соответствующим морально-этическим нормам или каким-то женевским, гаагским конвенциям, он мог отказаться от выполнения приказа и отправить издавшему приказ меморандум по этому поводу. Хайнц Гудериан в своих мемуарах подробно пишет о том, как он отправлял меморандум по поводу «приказа о комиссарах» («приказ о евреях» во Вторую танковую армию Гудериана из Генштаба уже не посылали). Самое суровое наказание, которое мог получить Гудериан, - бессрочный отпуск с сохранением содержания. ВЫйдя из отпуска, стал инспектором по бронетехнике. Потом - начальником Генштаба. Когда не выполнил очередной приказ рейхсканцлера, снова был отправлен в бессрочный отпуск (этот эпизод есть в последдней серии озеровского "Освобождения"

Так что и по поводу плотины на реке Вуппер (в конеце апреля 45-го) Гитлер не стал расстреливать Шпеера. Лишь ответил:
- Пожалуй, вы правы!
Потом отменил все приказы по взрывам на Рейне, выгнал из бункера всех генералов Вермахта и Люфтваффе, адмиралов Кригсмарине и три часа кряду под канонаду так и не расстрелянного маршала Жукова обсуждал со Шпеером план реконструкции города Линца.
(цитирую почти дословно по мемуарам Шпеера, которые на Москве-столице продаются чуть ли ни в каждом книжном магазине)


Линц, мост через Дунай на трасъевропейской трассе Е-55 Копенгаген-Берлин - Прага Зальцбург - Венеция - Патры
ФОТО: Википедия


Появившийся после войны на восточной окраине Линца висячий мост через Дунай на автобане вдоль трассы Е-55 Копенгаген-Венеция-Патры был построен по эскизному проекту начинающего художника, архитектора Адольфа Шикльгрубера. О том, как мост Гитлера идеально вписался в архитектурную ткань города на Дунае, однажды, кстати, говорили даже на Первом канале, в тетралогии Антона Васильева «Сталин-Рузвельт-Гитлер-Черчиль».


Адик, Йоська и другие


Недоучившийся рябой сухорукий семинарист не был такой творческой личностью, как Адик. Йоська рисовать совсем не умел, не говоря уж о каких-то архитектурных изысках. За всю жизнь толком не написал ничего толкового (извините уж за тавтологию). Лишь стравливал друг с другом бывших соратников да расстреливал одного за другим.

А вот Лаврентий Палыч, которого соратники сухорукого принесли в жертву как виновника всех злодеяний рябого семинариста, не только руководил масштабными атомными проектами (что само по себе ни о чем не горит), но и рисовать умел. Вот, например, два полукруглых дома на Калужской заставе (№№30 и 35). Они построены по эскизному проекту Лаврушеньки (как и мост в Линце через Дунай – по проекту Адика).
Проект Лаврентия не менее роскошен, чем проект Адика. В нем воплощена своего рода сверхидея: город-сад (но сад, правда, так и не разбитый после расстрела начинающего архитектора)! В самом деле, если внимательно взглянуть на дома в полукружье Калужской заставы, бросается в глаза, что они – совершенно разные. Симметрия – только кажущаяся. Дом справа – с двумя огромными арками, которых нет у дома слева. Этим арками должен был начинаться широкий зеленый бульвар Калужского вала (нынешней улицы Орджоникидзе), который реализован лишь по Серпуховскому валу, а должен был пройти по всему кольцу Камер-коллежского, вкруг Москвы!.


Один из двух полуклуглых домов на Калужской заставе.
ФОТО: Сергей Ильницкий


Зэки, которые строили оба дома, жили во дворе на четной стороне, у Нескучного сада, в бараках, переделанных потом в гаражи. Так и писала Наталья Решетовская письма своему мужу: Москва, Большая Калужская, 30, спецстройка №121.
Ее муж, Александр Солженицын, работал на стройке, выкладывал паркет.
Берия заселил дом кагебешниками (строил для своих).
Солженицын сделал то же самое.
Половина персонажей его романа «В круге первом» (генералы, полковники МГБ) живут в этом доме. А главный герой романа, alter ego автора, Глеб Нержин, сидя в Марфинской шарашке (ВНИИ аппаратуры связи), мечтает походить по паркету, который недавно выкладывал: посмотреть: скрипит или не скрипит.


Яша из Мансуровского


Яша, один из новосёлов полукруглого дома на Калужской заставе, всю жизнь прожил в мрачном сыром подвале Мансуровского переулка. Из окна видел лишь ножки да туфельки проходивших мимо москвичек, а в подвале – лишь прожорливых крыс.

Когда Йоська в 1941 году собрался бежать из Москвы, первым делом вывез опору режима - гебешников. Яша был тому несказанно рад. Он как раз и был сотрудником НКВД. Его вывезли в дальний уральский город. Вместо взбухшего асфальта под потолком и крыс за печкой он теперь из окон видел райский сад городской усадьбы моего деда, которого «уплотнили», когда в конце 1941 года стали приезжать эвакуированные из Москвы.
А вот эвакуировавшиеся «самотёком» с Украины сами строили себе землянки на крутом берегу воспетой Шевчуком реки Белой, многие десятилетиями потом в них жили. На склоне оврага – землянки с теми же крысами, как у Яши в Москве, а на другой стороне улочки-тропинки – туалет-скворечник, стоит на сваях над ручьём, стекающим в реку.

А вот Яша, в отличие от беженцев с Украины, любовался райским садом и палисадником городской усадьбы, в которую попал волею случая.
- Вот свезло, так свезло! - говорил Шариков почти по такому же поводу.

Обхождение в усадьбе было отменным. Мой дед незадолго до этого вышел с местной Лубянки (был такой короткий период, когда Лаврентий выпускал тех, кого взяли при Ежове, но не успели осудить) и понимал, что лучше не ссориться с кровавой гебней, хотя и слов таких не знал (дефиниция Новодворской повилась гораздо позже)..
Усадьба Яше казалось на редкость просторной. И неудивительно! Пока Яша отсиживался в тылу, два старших сына моего деда отправились на фронт. И следующий собирался. К концу войны в доме осталась лишь дочь и самый младший сын. Самый старший вернулся лишь через год, как война закончилась. После Заксенхаузена и штурма Берлина год провел в окопах на берегу Эльбы. Йоська раздумывал, не начать ли еще одну войну, но ограничился захватом Тюрингии и Нижней Саксонии, "в обмен подарив американцам игрушку четырехзонного Берлина, свою же Ахиллесову пяту в будущем", как писал об .этом в "Архипеалге" тот же Солженицын.

Но Яша в тылу не только любовался городской усадьбой, в которую попал, выехав с подвалов Пречистенки. Он же поучал должностной оклад, надбавку за звание, спецпаёк и прочее, и прочее, и прочее. Надо же было всё это отрабатывать! Надо было каждый день показывать, что ест он свой хлеб не зря!

Марфинскую шарашку, ВНИИ аппаратуры связи (она тогда еще не была Марфинской шарашкой), эвакуировали в тот же город. Там было много людей в форме. Не только представители наркомата обороны, принимавшие военную продукцию. Были и люди типа Яши с Лубянки. Каждый божий день искали «шапиёнов». Выдумывали «вредителей», рывших тоннель от Бомбея до Лондона, подсыпавших песок в подшипники, заливавших воду вместо масла, неправильно переводивших дюймы в миллиметры (был такой эпизод в фильме «Встречный»).


Первые здания Марфинской шарашки (Свято-Марфинская обитель). Фото автора


У Яши в эвакуации родился сын. Валера до сих пор рассказывает, каким благородным делом занимался его отец. Сколько шпионов, вредителей он переловил за годы войны!


После войны

Война близилась к концу. ВНИИ аппаратуры связи (сейчас - концерн "Автоматика", кажется, именно тот, что отличился в "Восточном") возвращается в Свято-Марфинскую обитель. На Аксаковской улице, аккурат напротив дома Земфиры Рамазановой и того дома, где потом жил Юра Шевчук, музыкант, остался лишь опытный завод. До сих пор так и называется: УЗАС (Уральский завод аппаратуры связи).
В Марфине Лаврентий создаёт Марфинскую шарашку (спецтюрьма №1 МГБ СССР). Туда, в лабораторию акустики, завершив укладку паркета в овальных домах на Большой Калужской, попадает и Глеб Нержин (или его прототип, выпускник физмата Ростовского университета, что, впрочем, одно и то же).



Марфинская шарашка. Лаборатория акуститки, в которой трудился Глеб Нержин (Александр Солженицын)




Новое здание Марфинской шарашки и прохожняая на Ботанической. Фото автора
(другие фотографии - здесь)

Яша в конце войны тоже возвращается в Москву. Но уже не в сырой подвал Мансуровского переулка, а в выстроенный руками Солженицына и других зэков дом на Калужской заставе!
Тоже – коммуналка, как в Мансуровском (отдельные квартиры только генералы МГБ получали), но куда более просторная. Лифт – с зеркалами и с откидными диванчиками, обитыми бархатом, подъезд - в мраморе (Солженицын подробно всё это описывал).

Яша, однако, скучал по городской усадьбе, в которую случайно попал в 1941м, но отдельную квартиру в лесу, у станции метро «Беляево», получил лишь в конце жизни, когда, переловив всех «вредителей» и диссидентов, дослужился до звания полковника КГБ.

Дедовскую усадьбу в центре города, которую большевики не успели разорить в 1917м, они разорили в шысятых. Дом снесли, палисадник и фруктовый сад вырубили под корень, а деда переселили в хрущёвскую пятиэтажку на крутом склоне той же реки Белой. В цокольном этаже над крутым склоном находился овощной магазин, там же - почта и булочная. И к магазинам, и на почту каждое утро подъезжали одинаковые синие фургоны, только с разными надписями (как в последней главе романа «В круге первом»): «хлеб», «фрукты-овощи», «почта». Дед помнил и короткое время, проведенное в губернской «лубянке», куда его привезли в таком же фургоне, и проживших у него всю войну непрошеных гостей со столичной Лубянки (специально приставленных, считал дед). Когда дед стал уже совсем стареньким, он выходил на балкон, смотрел на синие фургоны внизу и говорил:
- Наверное, опять за мной приехали!

В детстве (в железнодорожных путешествиях по России с пересадками в Москве) меня часто привозили в полукруглый дом у Нескучного сада, к бывшим уральским квартирантам. Дом казался мне каким-то волшебным, сказочным. Идешь к подъезду мимо Нескучного сада, поднимаешься наверх, а окна выходят на какой-то невиданный доселе овраг с громыхающей железной дорогой (Третьего кольца еще не было). Откуда взялся этот овраг, было непонятно. Ведь он совершенно не виден с Большой Калужской (которая потом стала Ленинским проспектом).

Было такое ощущение, что попадаешь в иную пространственно-временную реальность. Причем, дважды. Сначала – в вестибюль роскошного дворца XIX века. Потом вроде бы возвращаешься в своё время. А взглянешь в окно, на паровозы, дымящие в глубокой выемке перед Андреевским мостом (в Москве уже ходили электровозы, но Окружную дорогу электрифицируют лишь сейчас), так кажется, опять попал в прошлое.

Да, самое главное!
Паркет, который выкладывал Солженицын, не скрипел!
А ведь Глеб Нержин так переживал по этому поводу!
И сам автор писал в письмах Решетовской, как он хотел бы пройти по своему паркету.

Post Scriptum
Когда материал уже бл опубликован в соцсетях, я получил удивительный комментарий от московского  поэта Рустема Девишева:

Моему старшему брату и другим ФИАНовцам в 60-х годах директор института академик Алиханьян (или это был, может быть, его старший брат, тоже физик и академик Алиханов, президидент Армянской академии наук) рассказывал, что однажды ему в дверь позвонил незнакомец и спросил, хорошо ли лежит паркет в этой квартире. Незнакомец сказал, что именно он его и укладывал.
Академик пригласил его выпить чаю и попросил представиться..
- Писатель Содженицын! - представился тот.
Таким образом получается, что Солженицыну все-таки удалось осуществить свою мечту - походить по собственноручно выложенному паркету.
Ну, а в доме на Калужской заставе, похоже, жили не только энкавелэшники.

(оригинал)

Pic_teeth

ХУДОЖНИК-ФРОНТОВИК ЛЕОНИД РАБИЧЕВ

Леонид Рабичев – человек-легенда. Ветеран, прошедший всю войну (демобилизовался в 1946м), начавший ее в 1941с курсантом училища связи в Бирске под Уфой.

Леонид Рабичев – художник-авангардист, начавший со знаменитой Белютинской школы и с еще более знаменитой выставки в Манеже, разгромленной Хрущевым в 1962 году. Мало кто помнит пожелтевшие газеты тех лет, но именно страница «Правды» с передовицей, где советским новоязом пересказана знаменитая фраза Хрущева («абсракцынисты – пидарасы!») сейчас доступна каждому. Висит на центральной культового клуба художника-карикатуриста (чкть ли не единственного после недавных собюытий в Париже)  Андрея Бильжо.

После разгрома абстракционистов Рабичев со своей женой Викторией Шумилиной (она - тоже художник) долго путешествует на грузовых баржах по северным рекам, открывая зрителю красоты Русского Севера. Много занимается книжной графикой.


Юбилейный вечер (85-летие) Леонида Рабичева в Московском литературном музее (усадьба Остроуховых в Трубниковском переулке), 2008 год. Фото автора.

Несмотря на возраст, сохранил свежесть восприятия мира. Кстати, неслучайно последняя его выставка проходила в галерее, занимающейся именно таким ярким искусством, отличающимся "лица необщим выраженьем" и одновременно несущим в себе лучшие традиции русского авангарда
( JJDavies Gallerie Елены Боьбрусовой-Дейвиз).

СЪЕХАЛА КРЫША

Я познакомился с Леонидом Рабичевым 14 лет назад в Центральном доме литераторов на вечере одесского поэта и прозаика Ольги Ильницкой в драматические дни его жизни. Вечер продолжился в мастерской художника в Леонтьевском переулке, в доме, который помнил и Лермонтова, и Мартынова, но который тем не менее собирались снести («реконструировать» - еще одно словечко, уже из постсоветского новояза) алчные застройщики московского центра.
Через пару дней – терминальная стадия погрома: в мастерской съехала крыша.
Съехала в буквальном смысле слова! Художник сидел со своими книгами, картинами (благо, был солнечный летний день!), а крыши уже не было. Стены еще были целы, а крышу снесли!
Как водится, на пожилого, не желавшего съезжать ветерана, натравливали бандитов. Однажды, приехав на интервью, я нес художника на носилках до кареты «скорой помощи», увозившей контуженого ветерана в Боткинскую больницу. Лишь после второй моей публикации в «Новых Известиях» Голембиовского (была такая газета в «лихие» девяностые, острая, но закрытая в начале "нулевых", как говорят, по указке Кремля после статьи Прибыловского «Плюс путинизация всей страны») московские власти среагировали. Леонид Рабичев получил, наконец, новую мастерскую на Таганке, у Покровской заставы (а так называемая «реконструкция» в Леонтьевском продолжалась).

У художника началась новая жизнь.
Во-первых, он стал поэтом. Именно за последние 15 лет издал около двух десятков книг стихов. А, во-вторых, - и это самое главное - он стал писать мемуары о войне, писать правду, какой бы неприглядной она ни была.

Мемуары с начала нулевых выходили отдельными выпусками в журнале «Знамя». К 2008 году набралась отдельная книжка, вышедшая в мягкой обложке, а годом позже – в твердой. Литературный журнал «Знамя» не имеет своей сетевой версии, но его публикации регулярно перепечатываются в Журнальном зале «Русского журнала» Глеба Павловского. Так что еще до выхода отдельной книги о мемуарах Рабичева узнал весь мир. Началом послужило пространное интервью французскому еженедельнику Libération (перевод одной из статей, пояаиашихся в Libération после интервью с Рабичевым, можно найти здесь).

ЛЕТОПИСЬ ЛЕЙТЕНАНТА 31-Й АРМИИ

Окончив училище связи, лейтенант Рабичев прибыл в распоряжение штаба Западного Фронта, располагавшегося в Наро-Фоминске, на берегу реки Нары.

На противоположном берегу находится деревня Елагино. Историю о том, как шли бои в этой деревне, мне однажды рассказывали местные старожилы. С крутого левого берега по крестьянам била артиллерия Латышской дивизии Западного фронта. Утюжила в полном соответствии с приказом №428 от 17 ноября 1941 года, требовавшего уничтожать все населенные пункты на расстоянии до 60 км от линии фронта (официальная историография, особенно, школьная, с «образцовыми» учебниками, знакомит лишь с одной такой деревней – с деревней Петрищево).

На счастье елагинских крестьян к ним заехал барин из Ясной Поляны. Нет, не Лев Николаевич Толстой. Лев Толстой к тому времени уже давно помер на станции Остапово, а в Ясной Поляне в то время жил командир 2й танковой армии Хайнц Гудериан.

Ну, увидел такое безобразие, дальше – ненормативная лексика, не пригодная для перевода:

- Donner Wetter! – ругается прусский генерал, мечет громы-молнии в адрес латышских артиллеристов: – Scheise! Scheise und Arschloch!

Короче, приказал генерал подогнать два грузовика и вывезти крестьян в безопасное место. Случай – самый заурядный. Именно так предписывают обходиться с мирным населением международные конвенции. Когда тот же Жуков стал обстреливать Киев из дальнобойных орудий с Дарницы, с левого берега Днепра, выполняя приказ Сталина о взятии города к 7 ноября, комендант Киева начал срочную эвакуацию жителей прибрежных районов (приказ киевского коменданта цитируется здесь).

Война – это тяжелая работа. Грубо говоря, работа по производству трупов. Как на такой ужасной работе оставаться человеком? А тогда, когда война уже закончилась? Вопрос – актуальный, тем более что эпоха войн, как видим, не кончается вовсе. Европейская цивилизация придумывала традиции благородного рыцарства, правила рыцарских турниров, преобразовавшиеся в конечном счете в Женевские и Гаагские конвенции. С другой стороны, существовала и азиатская традиция, когда не только парламентёров, послов, но и великих князей могли отравить, казнить во время переговоров в Орде.

«Ничего страшного, если солдат-победитель немного развлечется!» - говорил «отец народов» по поводу оргий в Восточной Пруссии, о которых пишет Рабичев. "Кремлёвский горец" говорил так, обрекая на мучительную смерть крестьянок будущей Калининградской области, которых сбрасывали с колоколен, предварительно воткнув в тело бутылку, как это случается в "Казанском ханстве" и в 21 веке.


Фото из Восточной Пруссии 1945 года (отсюда, там же и другие, менее пригодные для печати фотографии)

Другие трофеи тоже приветствовались и строго ранжировались: от трофейного чемоданчика рядового бойца до генеральских контейнеров и восьми вагонов маршала Жукова.

- А грабили вас немцы? – спрашиваю у бабушки в подмосковной Яхроме во время экспедиции, исследовавшей никому доселе неизвестное затопление севера Подмосковья, в результате которого в зимний мороз под водой вместе со всеми крестьянами, с крестьянками (какая для «отца народов» разница: русские, прусские?) оказалось 48 деревень. Писал об этом в газете «Совершенно секретно», рассказывал на «Эхе Москвы».

- Ох, грабили, сынок! Ох, грабили! – рассказывает бабушка, девочкой на месяц выехавшая в Дмитров, на другой берега канала «Москва-Волга». - Пока немцы на постое сидели, всю картошку съели, всех кур, порося! Они ж тут, как на острове жили! Но вернулись мы из Дмитрова, чудеса! Полы вымытые, дорожки вычищены, вся посуда перемыта, все ложечки, вилочки, все безделушки, даже столовое серебро – всё на месте лежит!

Леонид Рабичев непосредственно не участвовал в работе «по производству трупов». Ни разу не стрелял. Его мемуары – это слегка отстраненный взгляд со стороны. Взгляд на то, как велась эта война, какие тенденции – азиатские, европейские – преобладали в том или ином месте, в то или иное время. А его описания - называя вещи своими именами - массовых зверств советских оккупантов в Восточной Пруссии – стали тем шоком, который еще предстоит осмыслить, осознать. Наверное, его невозможно было переосмыслить на фоне эренбургского «Убей немца!», именно поэтому Рабичев приступил к мемуарам лишь 15 лет назад.

Сейчас прошло уже семьдесят лет после войны…

А Рабичев приступил к мемуарам лишь через 55 лет после еее окончания. Пишет педантично, скрупулезно, но в студии «Эха Москвы», в программе Виталия Дымарского и Владимира Рыжкова "Цена победы" рассказывает об этом скромно, без ложного пафоса. Голос звучит тихо. Его воспоминания - это тихая лейтенантская проза.

Podt Scriptum No. 1: продолженние елагинской истории

Да, кстати, история с елагинскими крестьянами имело свое продолжение через 45 лет после победы. В 1990 году канцлер Германии Гельмут Голь подписал закон о компенсациях жертвам нацизма. Педантичные немцы скрупулезно прописали, кто является «жертвой». Определили: те, кого во время боевых действий вывезли хотя бы за пределы губернии. Генерал Гудериан вывез елагинских крестьян в соседний городок, в общежитие Балабановской спичечной фабрики, а она – не в Московской, а уже в Калужской губернии. В «лихие девяностые», когда пенсии были куда мизернее, чем сейчас, надбавка из Германии выглядела куда более как солидно. Девятого мая елагинские крестьяне приходили к могиле погибшей тут медсестры Синичкиной и пили «за здоровье друга Гельмута» (расстреливавших крестьян латышских стрелков перезахоронили у железнодорожной платформы, которая с тех пор так и называется – Латышская).


Памятник медсестре Тане Синицыной в деревне Елагино, воздле которого однослеьчане 9 мая пили за здоровье друга Гельмута. Фото автора.

Чтобы рассказанная история не выглядела байкой, скажу, ее поведали не мне одному. Я возвращался с большой компанией с архитектурного фестиваля в Ленивце. Записана история елагинских крестьян, простите уж за тавтологию, профессиональным историком Аллой Александровой-Павленко, известным профессором, читающим лекции в РРГУ, ГИТИСе и в МАТИ.

Post Scriptum No. 2: лейтенантская живопись

На этой неделе с живописью лейтенанта Рабичева можно будет познакомиться на выставке в Открытом клубе Евгения Гинзбурга (Москва, Спиридоновка, 9/2). С 24 февраля там же будут представлена живопись его покойной жены Виктории Шумилиной и работы их сына, художника Федора Рабичева. В этом году Леониду Николаевичу исполяняется 92, он полон сил и творческих зхамыслов.

drawing

Герман Голландский, "ТОЛСТЫЙ И ТОНКИЙ", 1997 (продолжение)

Антон Чехов и Герман ГОЛЛАНДСКИЙ

ТОЛСТЫЙ

и

ТОНКИЙ,

или

Родная кровь

Московская поэма
(продолжение)

Часть 2

(начала - тут:

Родная кровь

         В один из первых ярких теплых солнечных дней в конце марта 1997 года у входа в итальянский ресторанчик «Сан-Марко», что на углу Арбата и Староконюшенного переулка, встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий.

         Толстый только что вышел из ресторана. От него пахло пиццей «Каприционе» от итальянского шеф-повара и тартальетками под соусом «Гаргоньела», на нем был очень дорогой, но несколько мешковатый костюм мышиного цвета от «Версаче» (видно, купленный в провинции за глаза по каталогу), хорошо выглаженная белая сорочка и нарочито невзрачный галстук. В левой пухлой руке он держал такую же пухлую кожаную папку для бумаг, а правой, выйдя и оглядевшись, пригладил и без того приглаженные и прилизанные волосы на своей круглой лысеющей голове. Все в нем выдавало недавно приехавшего в Москву довольно высокопоставленного, но засидевшегося в провинции чиновника.

         Тонкий шел быстрым шагом по Арбату со стороны Смоленской площади. На нем был яркий голландский клубный пиджак, мятые, но добротные американские джинсы, итальянские мокасины и темная вельветовая сорочка от «Наф-Наф», из-под которой выглядывал завязанный узлом шелковый шейный платок. Тонкий очень спешил. Он только что наскоро перекусил в «Макдональдзе» на Смоленской. От него пахло недожаренным «бик-маком» и пережаренным картофелем-фри.

- Руслан! Русланчик! - по старой студенческой привычке воскликнул толстый, увидев тонкого. - Ты ли это? Сколько зим, сколько лет!

Бежавший по Арбату тонкий резко затормозил подошвами мокасин и, поправив на ходу очки, взглянул на толстого.

В обрюзгшем толстом чиновнике, на котором, тем не менее, как на вешалке висел мышиный «Версаче», он с трудом узнал своего однокурсника Вадима Сомельевского, который,  в свое время покантовавшись на кафедре и не блеща успехами, стал как-то выползать наверх по комсомольской линии.

Сидел на разных секретарско-холуйских должностях в Подмосковье. Был помощником секретаря уездного райкома, потом помощником руководителя администрации уездного города Жлуберцы, перебрался оттуда со своим постоянным шефом в пригородный район Кусино-Залебино и завис в той же секретарской должности в префектуре округа. Потом, как говорили, пошел в гору, уехав далеко от Москвы. То ли в Казань, то ли в какую-то Тмутаракань

         - Батюшки! - отозвался, наконец, тонкий. - Вадик!  Ты ли это?! Откуда ты взялся?

         Приятели бросились навстречу друг другу, обнялись и устремили друг на друга глаза, полные слез. Несмотря на то, что они не были особенно близки в институте (тонкий сидел на «Камчатке», разъехавшейся потом по всему свету от Бангкока до Нью-Йорка, а толстый, как все отличники и зубрилы, сидел на первый парте, глядя в рот каждому преподавателю), оба были приятно ошеломлены.

         - Милый мой! - начал толстый после пылких объятий. - Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же щеголь! Ах ты, господи! Ну, что же ты? Рассказывай! Ты всё там же, я слышал, в НИИ или в КБ? Диссертацию, говорят, написал?

         - Да нет, брат. От КБ, где я работал, сейчас остались лишь рожки да ножки. А как мой научный руководитель помер, так и тему закрыли, и отдел расформировали, так что и диссертацию пришлось забросить. Да я и не жалею. У меня своя фирма -  свободен, независим от всех, сам себе голова! Ведь полная свобода - это как раз то, чего нам всегда не хватало!

         - А чем занимаешься?

         - Начинал, как многие в советское время, с издательской деятельности - когда и бумага, и типографские расходы дармовыми были. И со сбытом проблем не было - один библиотечный коллектор весь тираж как бездонная бочка проглатывал. Потом с этим стало трудно, невыгодно.

         - Что же теперь у тебя?

         - Разное, в основном, туризм. Вот с Пашкой - помнишь его? - экзотические путешествия по джунглям Таиланда делаем, походы на плотах от моста через реку Квай – помнишь, того самого, что в фильме с Катрин Денёв? Представляешь, сидишь на берегу в какой-нибудь хижине на сваях, а под тобой крокодилы - дух захватывает! Поезжай, не пожалеешь. Пашка, кстати, давно в Бангкоке живет, примет тебя в лучшем виде.

         - Да ну! А я ведь и загранпаспорт никогда не оформлял - боялся, коллеги-завистники загрызут. А ты-то был у него?

         - Да нет еще, я все больше как-то по Европе езжу. У меня спецтуризм, в Голландию. Туда люди на самолете летят, обратно возвращаются на автомобилях. Уже на своих, хоть и секонд-хэнд. Знаешь, я люблю по Европе путешествовать. Цитадель, как никак, всей нашей цивилизации. Каждый крохотный городок там - это же мировая история: Аахен, Лейден, Мюнстер... Нет ничего лучше этих средневековых городков из школьных учебников. «Европа седых камней», так, кажется, у Достоевского. Что ни говори, Европа - это столица мира, а все остальные Манхэттены и разные там Вашингтоны и Лас-Вегасы – это всё унылая провинция.

         - А много удалось посмотреть-то?

         - Да, знаешь, практически всё от Скандинавии до Средиземноморья исколесил. Германию всю проехал - от Баварии до Верхней и Нижней Саксонии, или, как они там говорят, от Заахсен-Анхальт до Ниедер-Заахсен! Вот на днях по лестнице Кёльнского собора поднимался, в тургеневском Баден-Бадене побывал. Ну, Францию объездил: Страсбург, Париж, Марсель… Лазурный берег, Адриатику: Канны, Ницца, Монте-Карло, Сан-Ремо, Венецию… Да всего сразу и не припомнишь! Последний раз вот на этой «семерке» прибыл, - закончил тонкий, снисходительно показывая на припаркованный в Староконюшенном видавший виды поцарапанный автомобиль «Вольво 760», выделявшийся своими необычными спортивными фарами. - Да что я все о себе да о себе? Ты-то как? Всё чиновничаешь? И где - в Казани или  в Тмутаракани? Рассказывай! А фантики разноцветные все так же собираешь? Жалованья-то хватает? - спросил, смеясь и щурясь от яркого солнца, тонкий, вспомнив давние увлечения толстого собиранием всяких марок и спичечных этикеток.

         - Да какие у меня успехи? Как с помощников начал, так, наверное, до пенсии помощником и проторчу. Вот сейчас в канцелярии у Мырдика сижу, да чувствую, надо сваливать. Уж больно дед на него осерчал. Дернул давеча лишнего, да так орал на него, когда на ковер вызывал. Сижу там вчера, чувствую, покажет Боря, кто в доме хозяин. Вот только не знаю пока, куда податься. Рыжий к себе зовет, Кудрявый - к себе. А долго ли они просидят, Бог знает. Как говорит Шендерович в своих «Куклах», не любят у нас на Руси ни рыжих, ни кудрявых.

         Маленькое кучевое облачко на минуту заслонило яркое мартовское солнце, неожиданно повеяло холодным ветерком с Москвы-реки и не по сезону одетого тонкого как-то зазнобило.

         - У какого-такого Мырдика? - опешил тонкий. -  А Рыжий, Кудрявый - это... А, а дед?! - тонкий поперхнулся, не в силах выговорить набившие всем оскомину фамилии.

         - Ну да, эти, кто же еще, - помог ему толстый. - А фантики разноцветные, как ты говоришь, я вот до сих пор собираю. Я одно время у себя в Тмутаракани заведовал отделом ценных бумаг в тамошнем Госкомимуществе, так меня все этими своими акциями-фантиками там завалили. Как приватизируется какой-нибудь заводик или нефтепромысел, так обязательно образцы подарят. Они тогда ничего не стоили - копейки, а сейчас жалованье мое по сравнению с этими фантиками - тьфу! Только на них и живем. Вот сейчас коттедж какой-нибудь думаю прикупить. Госдача-то у меня на Рублевке, за высоким зеленым забором стоит, а моей красавице это ну просто жуть как не нравится. Уж больно место, говорит, скучное какое-то, убогое: никакого тебе вида из окна, сплошные заборы. И Москва-река там в июльский зной чуть ли не по колено, а она ведь у меня к широким волжским просторам привыкла.

         - Да, она права, - поддержал его тонкий. - У меня вот много приятелей на Икше, к северу от Москвы, обитают. Хоть не Волга-матушка, но просторы - великолепные, и совсем не то, что на облепленной мухами Николиной Горе. Да что там говорить, вот у Валерия Леонтьева, ну, ты знаешь, не тот, что поёт, а у Пашкиного родственника, так у него балконы прямо над фарватером свисают. Подмосковная Швейцария! Да я тебя познакомлю, он и тебе что-нибудь подберет. Может, там же – это в имении Святослава Федорова – и домик себе недорого купишь. Славино называется - по имени, так сказать, создателя. И комфорт не хуже, чем на твоей Рублевке. Теннисные корты, бассейны, конный манеж. Помнишь, когда Федоров в президенты баллотировался, так говорил, ни на какую госдачу не поедет. А взглянешь с высокого берега на водную гладь - те же самые волжские просторы. Кстати, все волжские теплоходы и в Астрахань, и в твою Тмутаракань там проплывают...

         Нетеплое весеннее солнце полностью скрылось за набежавшими тучами.

         - Так ты, Вадим, Вадим... Иосифович, - тонкий поперхнулся и с трудом вспомнил отчество своего однокурсника, - женат? Кто же она - не иначе как персидская княжна? Статус обязывает! - как-то потерянно спросил тонкий, вспоминая, как он в свое время достигал нынешнего своего независимого положения. Многое пришлось ему пережить за эти годы: и погони рэкетиров в Польше и в Белоруссии, когда его спасла только мощь быстроходного «Ягуара», и «наезды» под прицелом «Макарова», и переходы через линию фронта под дулами танков - в Боснии и Герцеговине, в Сербской Краине, в Приднестровье - всего и не упомнишь! А вот, поди ж ты, Вадька - звезд с неба не хватал, протирал всю жизнь штаны в «предбанниках», не упустил свое в приватизации, собирая «фантики», - и на тебе! Большой человек стал.

         - Да, ты угадал, княжна! Не персидская, но все же восточная, - смеясь, после минутной паузы ответствовал толстый.

         В это время дверь ресторана «Сан-Марко» распахнулась, и на пороге появилась черноволосая восточная красавица с яркими бровями и безупречно правильными чертами лица. На ней были узкие стрейчовые черные джинсы и облегающий черный джемпер, подчеркивающий достоинства ее миниатюрной фигурки. Неотразимый изгиб лебединой шеи подчеркивало жемчужное ожерелье. Сверху на ней была накинута легкая разноцветная дубленка, состоящая из огромных ярких квадратов красного, желтого, черного и белого цвета - словно, сошедших с полотен Кандинского или Малевича. Легким грациозным движением она поправила каре иссиня-черных волос. Ни дать, ни взять - оживший портрет юной Марины Цветаевой или Анны Ахматовой.

         - А вот и она! - приветливо улыбнулся толстый. - Прошу любить и жаловать. Лейла, урожденная Газитуллина, булгарская княжна, гениальная поэтесса. А еще и врач. Закончила мединститут у нас в Тмутаракани, а потом и Литинститут в Москве. Сейчас аспирантка ИМЛИ - института мировой литературы.

         Лейла улыбнулась. Приветливая белозубая улыбка озарила ее милое личико. Тонкому же показалось, что наступила ночь. То ли тяжелые тучи полностью закрыли весеннее солнце, то ли у него в глазах совсем потемнело, но он уже ничего не видел.

         - А до «семерки» я еще не дорос, - продолжал смеяться толстый. - Вон, видишь, у меня «шестерка» там, в конце переулка припаркована.

         И толстый показал на новенький черный шестисотый «Мерседес», стоящий далеко вдали, почти у Сивцева Вражка. - Кудрявый, правда, запрещает на таких ездить, своих земляков-нижегородцев протежирует. Пришлось машинку на фирму Бориса Абрамовича записать.

         Тонкий уже ничего не видел. У него померкло в глазах.

         - Ах, да, Лейла, познакомься! - толстый продолжил процедуру взаимного представления. - Мой старый институтский приятель. Руслан, Руслан Хайруллин. А теперь он владелец туристической фирмы.

         Руслан отмахнулся, мол, какой «владелец». В фирме полтора человека. Но Вадим Сомельевский продолжал источать свое красноречие:

- Руслан – настоящий путешественник. Объездил всю Европу. Вот на этой машине, - толстый показал на стоящую рядом поцарапанную «Вольво», - доехал из Амстердама до Москвы. Кстати, обещал нам подыскать коттедж на Икшинском водохранилище. У него там приятели живут. Знаешь, Алик говорит, те же волжские просторы, что и в твоей Тмутаракани…

         Лейла улыбнулась еще ярче. Из-за туч вновь показался луч весеннего солнца. Толстый тем временем, вытащив из кармана «Версаче» сотовый телефон, собрался было позвонить, но со словами «батарейки кончились», побрел к ближайшему автомату на углу Арбата и Серебряного переулка.

         - Вадим, - встрепенулась вдруг Лейла, одновременно протягивая тонкому руку не то для рукопожатия, не то для поцелуя и переводя взгляд с обрюзгшего и растолстевшего супруга с прилизанными редеющими волосами на спортивную фигуру Руслана, растерянно поправлявшего непослушную копну смоляных волос. – Смотри, какая погода! Давай мы вместе с Русланом прогуляемся по Арбату, а потом мы с тобой пройдем пешком переулками до института, до Поварской, а ты скажешь Ривкату, чтобы он туда сам подъехал.

         - А кто такой Ривкат? - вдруг, выйдя из оцепенения, спросил тонкий.

         - А это наш водила, Ривкат Вагизов. Шоферил где-то в степном колхозе. Вадим его взял на «Мерс», так он толком ни припарковаться, ни перестроиться не может. Машину за километр поставил - одни мучения с ним.

         Вадим махнул рукой, мол, сейчас, подожди, и побежал звонить.

         - А что вы делаете в свободное от путешествий время? - вдруг неожиданно спросила тонкого Лейла Газитуллина. Ей вдруг показалось, что она давно знакома с Русланом. Ей уже захотелось заботливо поправить ему узел на съехавшем в сторону богемном шейном платке и нежно погладить его по небритой щеке. -  Здесь вот в арбатском  дворике, в театре Рубена Симонова по субботам собирается очень интересная группа поэтов и художников – «Лимонное дерево». Это в «Салоне всех муз» Анны Коротковой. В эту субботу я там буду читать свои стихи и приглашаю вас. Да, а сегодня же четверг. Интересный поэтический вечер в «Классиках XXI века» (это салон Лены Пахомовой в Чеховской библиотеке на Страстном, напротив «России», вернее, в арке напротив «Нового времени»), выступает наша соотечественница Лилия Газизова.

         А что такое «Чеховка»?

         Ну, я же говорю, новый литературный салон. Кстати, его открыл ваш тезка – Руслан. Руслан Элинин. И наш соотечественник. Элинин – это поэтический псевдоним, а настоящая его фамилия Нуретдинов. А Лена Пахомова – его жена. Прямо Анна Павловна Шерер из Льва Толстого.

         Лейла быстро глянула на свои миниатюрные часики.

- Ох, а я вот боюсь, не успею - мне надо еще в ИМЛИ и в институт искусствознания (у меня там тоже аспирантские занятия). Знаете что, - вдруг выпалила Лейла. - Если вы меня подвезете, то мы успеем и в «Чеховку». Познакомитесь с моими друзьями: с Володей Климовым, с Наилем Забаровым, с Аминой, с Настей Финской. А вечером покажете мне ваше Икшинское водохранилище.

         Всё это было высказано буквально на одном дыхании, за те несколько секунд, пока толстый набирал номер и разговаривал по телефону.

         - Но это же далеко, - заикаясь, только и успел вымолвить тонкий, которому тоже стало казаться, что он знает Лейлу чуть ли не целую вечность  и лишь по какой-то случайности их судьбы на миг разминулись. - Мы не успеем вернуться.

         - А не беда! У вас же там есть приятели, где можно переночевать, - резко оборвала его Лейла.

         - А как же?..

         - А так же! – незамедлительно последовал безапелляционный ответ. - Вадим? Да не обращайте на него внимания. Он скучный человек, и мне с ним давно неинтересно. Просто мешок с деньгами, - откровенно закончила Лейла, расставляя все точки над «i».

         Телефонный разговор толстого был коротким:

         - Да, Виктор Степанович! Обязательно, Виктор Степанович! Виктор Степанович, не переживайте, сейчас буду!

         - Лейлочка! Сегодня придется тебе обойтись без машины. Я сейчас на совещание в Белый дом, а в 19.28 на Казанский вокзал - к фирменному поезду «Золотая орда». Завтра приватизация крупного концерна «Тмутараканьнефть», мне надо быть обязательно, - на ходу выпалил толстый. -  Ну, не скучайте, ребята. Вот Руслан довезет тебя до института. Правда, Русь? Ну, пока. Мне пора, - и толстый поковылял вприпрыжку к своему новенькому шестисотому «Мерседесу».

         Вновь выглянуло яркое весеннее солнце.

         - Знаете, что, Руслан, - кокетливо улыбнулась Лилия, - здесь есть очень уютное кафе на свежем воздухе. Давайте, посидим, выпьем по бокалу пива, а я почитаю вам свои стихи.

         Они сели за столик. Солнце полностью освободилось из-за невесть откуда нахлынувших туч. Стало припекать.

- Какое вам заказать? – спросил Руслан.

- Наше, казанское. «Красный восток», - ответила Лейла и начала читать:

                   - Меня нельзя не полюбить.
                  Столь хороша.
                  Полна убийственной тоски
                  Моя душа...


      Игравшие по соседству на Арбате рокеры завели очередную песню, собирая в кружок случайных прохожих.

         - Show must go on! - раздавалось из их хриплоголосых динамиков.

         - А вы свóзите меня в Амстердам? – вдруг спросила Лейла. - Я тоже хочу купить «Вольво», но не такую огромную, как у вас. Знаете, такую вот небольшую, с двумя дверками, всю стеклянную  и непременно светленькую, серебристо-белую. Как она называется?

         -  «Вольво-480», - машинально, не выходя из оцепенения, ответил тонкий. А, придя, наконец, в себя, добавил: - Сегодня же позвоню Францу, моему голландскому приятелю, и машина будет ждать вашего приезда!

         - Да, да, обязательно свозúте меня в Амстердам! Вы знаете, я в прошлом году была в Париже, он мне так не понравился - какой-то пыльный и чопорный католический городишко, - Лейла вздохнула, видно, что-то вспомнив, и перевела дыхание. - Не знаю, почему так говорят: «Увидеть Париж и умереть!». Не понимаю! А вот туманный Лондон и дымящийся Амстердам - это вот действительно города моей мечты. Там есть какой-то особый поэтический дух. Дух непокорности и свободы. Я ведь действительно княжна. Из древнего булгарского рода. И мне это очень близко.

Лейла глубоко задумалась, всматриваясь в восточный облик своего нового спутника, а потом, словно выйдя из оцепенения, вновь ярко улыбнулась:

Знаете, так и хочется сесть в таком же кафе где-нибудь на берегу Амстердамского канала и выпить глоток холодного голландского пива, как его, «Хайникен», - сказала Лилия после минутной паузы, вспоминая гигантскую рекламу на берегу Москвы-реки напротив Смоленской набережной.

- Show must go on! Представление должно продолжаться! - надрывались рокеры на Арбате.

Арбат сиял в лучах яркого весеннего солнца. Лейла уже знала, что Вадим не вернется в Москву, а останется качать нефтедоллары в концерне «Тмутараканнефть». Руслан об этом лишь смутно догадывался.

Герман Голландский
Москва, Старый Арбат,

март 1997 года

Герман Голландский, "ТОЛСТЫЙ И ТОНКИЙ", преамбула (1997)

Антон Чехов и Герман ГОЛЛАНДСКИЙ

ТОЛСТЫЙ

и

ТОНКИЙ,

или

Родная кровь

Московская поэма


К читателям от авторов

      Хотим сразу предуведомить тех въедливых критиков и рецензентов из глянцевых журналов, которые вдруг усмотрят в поэме хоть малую толику подражания каким-то из новомодных нынче авторов.

Дело в том, что предлагаемый вниманию читателей текст написан еще весной 1997 года (задолго до появления скандального «Голубого сала», акунинской «Чайки» и самого Акунина!) и пролежал целых пять лет в старом кожаном портфеле на чердаке загородной дачи близ Мелихова только благодаря природной скромности авторов.

Впрочем, о дате создания поэмы красноречиво говорят и попадающиеся в тексте знакомые персонажи.

Конечно, кто-то может и забыть, что тот период, когда Ельцин был президентом, а Черномырдин - премьером, в замах у которого ходил нынешний электрик вкупе с нынешним лидером СПС, пересаживавшим тогда всех чиновников с «Мерседесов» на «Волги», приходится как раз на весну 1997 года.

Кто-то, может, и забыл, что незадолго до этого баллотировался в президенты Святослав Федоров, погибший потом при весьма странных обстоятельствах

Кто-то, конечно, запамятовал, что киноконцертный зал «Пушкинский» скромно назывался тогда кинотеатром «Россия», а Березовский еще не скрывался, как Герцен, в Лондоне.

Уже мало кто помнит и «Кукол» в интерпретации Шендеровича, но уж тот факт, что под грабительскими пошлинами на автомобильный секонд-хэнд давно ликвидирован как класс неприхотливый автомобильный туризм и все фирмы, наподобие той, где подвизался герой нашего рассказа, просто растаяли как дым, известен каждому.

Ну, а тому, кто следит за литературном процессом в первопрестольной, конечно же, известно, что кочующий по столице «Салон всех муз» Анны Коротковой располагался в уже почившем в бозе ресторане «Труфальдино» (на втором этаже театра Рубена Симонова) именно весной 1997 года. И, конечно же, им известно, что в «Чеховке» у Лены Пахомовой именно тогда можно было встретить замечательную казанскую поэтессу Лилию Газизову.

Хотя многое изменилось с тех пор и в той же «Чеховке». Только вот Климов все так же сидит за столиком в углу. Да Финская нет-нет заглянет.

Антон и Герман

март 2003 г.,

Москва, Старый Арбат






Часть 1

ТОЛСТЫЙ и ТОНКИЙ

На вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедал на вокзале, и губы его, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флер-д’оранжем. Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с длинным подбородком — его жена, и высокий гимназист с прищуренным глазом — его сын.

Порфирий!воскликнул толстый, увидев тонкого. — Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!

— Батюшки! — изумился тонкий. — Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?

Приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные слез. Оба были приятно ошеломлены.

Милый мой! — начал тонкий после лобызания.— Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и щеголь! Ах, ты господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь... Это вот моя жена, Луиза, урожденная Ванценбах... лютеранка... А это сын мой. Нафанаил, ученик III класса. Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!

Нафанаил немного подумал и снял шапку. — В гимназии вместе учились! — продолжал тонкий. — Помнишь, как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом за то, что ты казенную книжку папироской прожег; а меня Эфиальтом за то, что я ябедничать любил. Хо-хо... Детьми были! Не бойся, Нафаня! Подойди к нему поближе... А это моя жена, урожденная Ванценбах... лютеранка. Нафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.

— Ну, как живешь, друг? — спросил толстый, восторженно глядя на друга. — Служишь где? Дослужился?

— Служу, милый мой! Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею. Жалованье плохое... ну, да бог с ним! Жена уроки музыки дает, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведен столоначальником по тому же ведомству... Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось, уже статский? А?

- Нет, милый мой, поднимай повыше, — сказал толстый. — Я уже до тайного дослужился... Две звезды имею.

Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посылались искры. Сам он съежился, сгорбился, сузился Его чемоданы, узлы и картонки съежились, поморщились... Длинный подбородок жены стал еще длиннее; Нафанаил вытянулся во фрунт и застегнул все пуговки своего мундира...

— Я, ваше превосходительство... Очень приятно-с! Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.

— Ну, полно! — поморщился  толстый. — Для  чего этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание?

— Помилуйте... Что вы-с...захихикал тонкий, еще более съеживаясь. — Милостивое внимание вашего превосходительства... вроде как бы живительной влаги... Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил... жена Луиза, лютеранка, некоторым образом...

Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что тайного советника стошнило. Он отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку. Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал, как китаец: «хи-хи-хи». Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку. Все трос были приятно ошеломлены.

Антон Чехов






Часть 2

Родная кровь

(продолжение в следующей записи ЖЖ)

Владимир Буковский: диссидент, баллотировавшийся в президенты, но которого не помнит господин Лавров

Владимир Буковский: кандидат в президенты России, которого не помнит господин Лавров

Буковский – человек-легенда.

Будучи легендой советской истории, по природной скоромности своей не афишировал тягомотины со своими собственными проблемами, которая, оказывается, тянется в лондонском посольстве РФ уже с марта.
Ни министр иностранных дел Лавров, ни его сотрудники департамента консульской службы, ни сотрудники консульского отдела посольства в Лондоне не могут найти документов, подтверждающих российское гражданство Владимира Буковского. Выпроводили ни с чем, когда тот обратился за новым паспортом.
И это вместо того, чтобы чрезвычайный и полномочный, опомнившись, в каком свете выглядит теперь его «загранучреждение», устроил взбучку бездушному чиновнику консульского отдела и отправил недотепу в Кембридж с извинениями, с букетом, с новеньким паспортом, с просьбой о прощении… 

Если какой-то не выспавшийся из-за перебранки с женой чиновник российского посольства не может найти документы с указом Ельцина (1992) о предоставлении Владимиру Буковскому гражданства России (хотя, как выяснилось, никто его и советского не лишал – с советским паспортом обменяли на Корвалана), так можно же и погуглить. А потом и официальную копию в администрации президента получить. Хотя зачем, непонятно. Когда Буковский пришел в посольство за новым паспортом, он предъявил старый, выданный тем же посольством в 2007 году.

Даже если у чиновника после «белой» и «черной лошади» в лондонском пабе наступила полная амнезия и он забыл фамилию, пусть бы написал какую-нибудь длинную дефиницию, ну, типа, как это было принято в именах-фамилиях индейцев племени апачей: «Хулиган-которого-обменяли-на-Луиса-Корвалана». 

Дальше цитировать известную всем частушку не позволяет направленный против простых слов великорусского языка закон Мизулиной, но в английском, где понятие нецензурной лексики отсутствует как класс, есть полная аутентичная версия, дефиниции которой которую незадачливый чиновник может при желании разбить на фамилию, имя, отчество:

We have changed a hooligan
         For Louis de Corvalan.         
Could we find a bitch somewhere
To
throw Brezhnev anywhere?

Похвастаюсь, перевод - мой. Перевод - из школьного сочинения, с которым однажды помогал справиться своему ребенку. Сочинение – о школе, а ребенок учился в той же, в 59-й имени Гоголя, в Староконюшенном, в которой учился и Володя Буковский (правда, Володя не доучился, выгнали за самиздат, заканчивал вечернюю). Перевод уже несколько лет гуляет по сети, так что в Лондоне его вес хорошо знают. Как увидит в аэропорту «Хитроу» такие дефиниции пограничник Ее величества, сразу поймет, что паспорт - Буковского, просто сотрудник посольства спьяну фамилию Буковского забыл.

Кстати, именно так, ««злостным хулиганом, занимающимся антисоветской деятельностью», клеймила его газета «Правда» (1971).

Володя не только в школе не доучился. Выгнали с биолого-почвеннического факультета МГУ. Учился потом в Лейденс, заканчивал Кембридж. Когда в Европе все уже знали о предстоящем обмене, ректор старейшего в Голландии Лейденского университета звонил во Владимирскую тюрьму и приглашал Буковского продолжать образование там.

- Начальник тюрьмы лишился дара речи (ему впервые звонили из-за границы) и что-то лишь мычал в ответ, - говорила мне, вспоминая ту историю, профессор славистики Лейденского университета, переводившая тот разговор ректора с тюремщиком.

И тем более бестолковому мидовскому чиновнику, сомневающемуся в гражданстве Буковского, должно быть стыдно, когда всем известно, что Буковский как гражданин России дважды выдвигался в президенты страны.

Да, выдвигался дважды. Первый раз (на выборах 2008 года) не зарегистрировали под надуманным предлогом. Мол, мало живет в России. Второй раз даже собрание по выдвижение провести не удалось. Единственный зал, согласившийся принять Буковского, зал Сахаровского центра (в остальных, как водится, неожиданный ремонт, внезапное отключение электроэнергии, авария теплосети), на выборах 2012 года был отклонен Избиркомом под тем предлогом, что, мол, там не сможет поместиться необходимое число выдвигающих кандидата граждан (500 человек минимум). Но что интересно, на предыдущих выборах (2008 года) таких претензий еще не возникало. В том же Сахаровском центре собрался цвет русской интеллигенции. Голосовали и те, кто в зале, и те, кто в коридорах, в музее, в выставочном центре, на лестницах, в вестибюле. Кворум был. Шесть нотариусов со своими помощниками, трудившиеся ровно шесть часов, насчитали 823 подписи при необходимом минимуме в 500 (само собрание продолжалось ровно пять минут!), но фамилия Буковского так и не появилась в избирательных бюллетенях.




Сахаровский центр. Собрание инициативной группы по выдвижение Владимира Буковского в президенты России (2007)


Сахаровский центр. Собрание по выдвижению Буковского в президенты. Приехал только что вырвавшийся из заточения Михаил Трепашкин


Конференц-зал Сахаровского центра. Собрание по выдвижению Буковского в президенты


Собрание в коридорах Сахаровского центра с прямой трансляцией из зала


Голосование на лестнице


На собрание по выдвижению Буковского в президенты собрался цвет русской интеллигенции. Справа – поэт Лев Рубинштейн, которого сейчас больше знают не по стихам, а по злободневным эссе на страницах запрещенных «Граней» и такого же запрещенного Ежедневного журнала


На собрание в Сахаровском центре приехал и сам «хулиган», которого когда-то обменяли на Луиса Корвалана. Приехал с паспортом, только что полученным в Лондоне в российском посольстве, которое теперь отказывает в выдаче

Власть боялась такого включения. Буковский – человек-легенда, а кто всерьез воспринимал Медведева на выборах 2008 года?

Власть продолжала бояться «хулигана». Сейчас мало кто помнит, но еще в 2010 году Буковскому дали понять, что его пребывание здесь нежелательно. Гебешники долго «пасли» его в аэропорту «Домодедово». А потом так пристально изучали его паспорт, тот самый, 2007-го года, который он предъявлял в посольстве, как будто это и не паспорт вовсе, а книжка-раскраска, которую Буковский сам и раскрашивал. Так изучали, что «Боинг» авиакомпании «Трансаэро» улетал в Лондон уже без Буковского.

Владимир Буковский – русский интеллигент. Как правозащитник, он не раз вступался за притесняемых, но не посчитал возможным привлекать внимание к casus ego (типа, «сапожник без сапог»). Самому же ругаться с бестолковыми мидовскими чиновниками просто надоело. Об этом и говорил с раздражением в недавних интервью, получив очередной отказ в выдаче паспорта.

И «человек-легенда» - это не фигура речи. Как персонаж, вошел в лучший на мой взгляд роман о беспросветной советской действительности, по которой сейчас многие ностальгируют. Я имею в виду «Тридцатую любовь Марины» Владимира Сорокина, написанную «в стол» в мрачные годы адроповщины и впервые увидевшую свет еще в советское время, при Горбачеве (первое издание вышло в 1990м, у Елены Пахомовой и Руслана Элинина в «редакционно-информационном агентстве Р.Элинина»).

Действие романа происходит в мрачные годы андроповщины (1983), а Буковский часто мелькает в воспоминаниях о семидесятых, когда, по крайней мере, знали, что «если сядешь, то выйдешь».

«…Как много всего было в этой комнате, под матерчатым, полинявшим от табачного дыма абажуром. Марина вздохнула и знакомый невыветривающийся запах табака качнул память, оживляя яркие слайды минувшего: немногословный Володя Буковский ввинчивает в пепельницу сигарету, просит Делоне почитать новые стихи, строгий молчаливый Рабин неторопливыми движениями распаковывает свою картину, на которой корчится желто-коричневый барак со слепыми окошками».

Самое время, перечитав, вспомнить мидовским чиновникам и знаменитый лианозовский барак Оскара Рабина, и Владимира Буковского!

Нет, не читали и читать не будут.

В Москве история с паспортом Буковского забылась на второй день. Видимо, сейчас его уже мало кто помнит человека, больше других способствовавших крушению тоталитарной системы, о «старых песнях» которой теперь ностальгируют многие. Я обошел несколько книжных магазинов. Книг Буковского нет. У меня на полке стоит одна. История с ее появлением не менее фантасмагорична, чем история с паспортом Буковского.

Было это тринадцать лет назад, летом 2001-го. Широко известный в узких кругах музыкант, собрав в библиотеке мешок списанных книг. Но в то время и в узких кругах был не очень известен. Видимо, на водку не хватало. Устроив на задворках одного литературного клуба костер, Псой Короленко стал распродавать книги из своего мешка собравшейся публике. Не выкупленные книги падали в костер, как в Берлине 1933 года.

Кредитные карточки церемониймейстером аутодафе не принимались. За имевшуюся наличность мне удалось спасти от костра инквизиции лишь книгу Владимира Буковского «И возвращается ветер».

Аутодафе продолжалось на глазах собравшейся литературной общественности при молчаливом (и не очень молчаливом) ее согласии. Конечно, потом автору акции «Сожжение вредных книг» (так и называлась, интернет помнит всё!) не раз вспоминали ее, припоминая параллели с Берлином 1933 года, что впоследствии отразилось на творчестве музыканта.

ФОТО АВТОРА

children

Булатов в Манеже: к совершенству на лезвии бритвы

На выставке в Манеже многие ходили в недоумении. Выставка Эрика Булатова открылась чуть ли ни день-в-день с выставкой Виноградова и Дубосарского в Провиантских складах.

И знаменитый дуэт, и мэтр, выступавший вслед за вернисажем на лекции в Манеже, все они – легендарные фигуры Третьей волны русского авангарда. Казалось бы, выступают в одном и том же ключе соц-арта.

Но Эрик Булатов – самый дорогой русский художник на лондонских аукционах, а чем его фотоколлажи отличаются от поточных раскрасок того же дуэта в Провиантских складах?

Тем и отличаются - лица необщим выраженьем. Бу3латов последние годы откровенно работает с фотографией, но по эскизам к каждой картине видно, как трудится художник над своей композицией. И это отличает художника от того, что на других выставках называли попсой, удачным распилом собянинского бюджета в День города, когда каждая раскрашенная фотография в Провианстких складах стыдливо атрибутировалась как «холст, масло»..
Вот, казалось бы, простая композиция Эрика Булатова - «Мой трамвай уходит».

DSCN6595

Но сколько вариаций, пока не найдена та, которая придает картине и надрыв, и боль. А вариации с лицами зрителем перед Явлением Христа народу»?
Меня всегда раздражала та бечевка в Третьяковке (и бабушки-смотрительницы перед ней), которая не дает подойти к картине Александра Иванова. А тут – зрители, влдиваясь, буквально заполняют собой гигантское полотно передвижника.

DSCN6601

«В идеале между мной и зрителем нет разницы. Зритель – это я. Я – это зритель. Для меня это опорный пункт. Я на том стою!» - говорит Эрик Булатов в своем манифесте, сопровождающем картину.

DSCN6569
Кадр из ильма об Эрике Булатовве. показанный на выставке в Манеже

Поиски абсолютной свободы в условиях несвободы – то, с чего начинал Булатов, - приобретают особую актуальность в современном мире. Небо в клеточку как аллюзия к тем же передвижникам («Всюду жизнь» Николая Ярошенко).

DSCN6597

Или вот, казалось бы, «Вход», а входа нет!

DSCN6572

«Не прислоняться!» - надпись в электричке как символ отторжения современного русского человека от природы, перегороженной заборами вокруг путинских дворцов, уходящими в воду в Ново-Огарёве, вокруг Бочарова ручья, в окрестностях Геленджика, на Валдае…

DSCN6576

И даже тропинка в лесу с нехитрой калиткой штакетника звучит как ностальгия, как воспоминание от тех временах, когда не было на Руси трехметровых заборов, которые с каждым годом лишь растут ввысь.

DSCN6581

- Мое слово – это моя картина! - говорит художник на лекции в Манеже. – А «Добро пожаловать!» - это ложь, клише, привнесенное извне.

DSCN6575

И плакаты брежневских и перестроечных времен («20 век») остаются тем же немым вопросом, о котором художник говорит так: «Основной вопрос, который ставит искусство, – зачем человек».

DSCN6580

Любая абстракция и на ранних, и на поздних работах Булатова поражает своей осмысленностью, будь то точка или линия горизонта на абсолютно черном, казалось бы, квадрате Малевича или абстрактный тоннель как трудный путь через тернии к звездам у Кира Булычева.

DSCN6573
DSCN6565

Каким же диссонансом выглядят на фоне работ маэстро творения некоторых с позволения сказать «художников», выливающих на холст вёдра черной и белой краски и воспринимающие любую критику как «наезд на наш русский артистизм»!

1901290_10200605229651867_453395769_n
Если абстракция на этом рваном бесформенном холсте абсолютно бессмысленна и бездуховна, ее не спасет даже растопыренная фигурка, пытающаяся прикрыть собой стыд и позор «абстракциониста».

- Настоящий художник – это не просто художник. Он должен быть еще и поэтом, и романистом! – объясняет юным дивам, зашедшим на выставку и удивляющимся той магии, которая окружает работы Булатова, известный знаток современного искусства, коллекционер Сергей Малахов.

DSCN6583
Сергей Малахов говорит о поэзии в творчестве Эрика Булатова

DSCN6584
Броуновское движение вокруг Моны Лизы: и в Лувре (на картине Булатова), и в залах Молсковского Манежа

- Да, художник должен быть поэтом! – соглашаюсь я, вспоминая аллюзии, относящие работы Булатова к поэтам-лианозовцам: к Генриху Сапгиру, к Игорю Холину и, конечно же, к Всеволоду Некрасову, стихи которого представлены тут же, на выставке.

DSCN6594

- Еще и философом! – добавляю я удивленным дивам, вспоминая философские манифесты Булатова, четко выстраивающего свои творения на лезвии бритвы, прорезавшей десятки эскизов, прежде чем достичь того совершенства, о котором Ефремов говорил в своем философском романе «Лезвие бритвы».

children

Земфира Рамазанова, Ростов-на-Дону

Обидевшись на хамство южного быдла, Земфира Рамазанова спела о том, что никогда больше не вернется в Ростов-на-Дрну.


Ее поклонникам остается только совершать хадж в в Уфу. на Аксаковскую, где обитает Земфриа Талгатовна

Веничке Ерофееву - 75

24 октября 2013 года в Москве будут отмечать 75-лтеие Венички Ерофеева.
Друзья соберутся на Новокунцевском кладбище, потом - вечер памяти поэта в литературном музее (в здании на Трубниковском). Будет еще выставка у Алексея Сосны, в Звервеском центре современного искусства.

Листая старые страницы, нашел сейчас текст Герман Голландского о том, с какой помпой (рекламный бюджет, "освоенный" лужковской телекомпанией ТВ-Центр) отмечали 60-летие Венички в "лихие девяностые", в октябре 1998 года.

Многих из героев этого текста уже нет с нами (Пригова, Сапгира, Луферова). Жертвами постсоветской медицины стала и поэтесса Лена Воинова, и совсем юная Маша Тарощина. А вот текст сохранился.

1375194_542950905795660_352993944_n

ФОТО: Слава ЛЁН
---------------------------------------

Герман Голландский

МОСКВА – ПЕТУШКИ ’ 98

   Москва… Петушки… Как много в этих звуках для сердца русского слилось!

      Автору бессмертной поэмы, наверное, такой же бессмертной, как и «Мертвые души», 24 октября исполнилось бы шестьдесят лет. Московский фонд сохранения культуры совместно с телеканалом «ТВ-Центр» и телекомпанией «СОТИ» провел телемарафон «Москва – Петушки», посвященный юбилею Венедикта Ерофеева.

      Зрители «ТВ-Центра» получили уникальную возможность по несколько раз в день окунаться в лирическое описание неспешного путешествия в пригородной электричке: Чухлинка – Кусково, Новогиреево – Реутово, далее – везде… В программе марафона был и автопробег, и путешествие в электричке (всё это, естественно, по маршруту «Москва – Петушки»). Открыт памятник Веничке на Курском вокзале и памятник той загадочной девушке на платформе станции «Петушки», к которой так долго ехал, но не доехал погибший Веничка, безвременно ушедший вместе со своим автором и ставший загадочным мифом.         

Collapse )


      Как и Веничка, мы вновь попадаем на Курский вокзал. А Курский вокзал – это не только дорога в сторону Петушков, Владимира, Нижнего… Это еще и дорога на Кавказ, в Закавказье. Памятник Ерофееву обступила толпа в тюбетейках.

- Кто это? – спрашивают.

- Великий русский писатель.

- Пюшкин! – догадываются пассажиры в тюбетейках.

- Нет, Веничка Ерофеев! - сквозь смех, но достаточно строго отвечает Лена Воинова.

drawing

ЛИЛИЯ ГАЗИЗОВА: "КНЯЖНА"

КНЯЖНА
http://youtu.be/XqcaIRlGKfo

Во мне жестокая тоска
князей, сжигавших кров
неверных подданных. Во мне -

их бУлгарская кровь.

Моих браслетов тусклый светь
зовет в глухую ночь,
где буду гордою княжной -
я, бУлгарская дочь...




Один из первых видеоклипов русской поэзии (2002).

По ссылке - публикация об этом клипе 2009 года
http://zhdanov-vaniok.livejournal.com/261960.html

teeth_3

Бастрыкинские ищейки и московские менты скоро доебутся до мышей!

Заснул вчерась , не выключив радиву. И в 7.15 - условный рефлекс, проснулся под знакомую, но уже полузабытую фамилию. Вспомнил мальчишку со странностями, которого лет 15 тому назад поэтессы приводили на литературные тусовки, одетого в потасканный черный костюмчик с короткими брючками (из которого он давно вырос), белой рубашонке  и ярко-розовыми носочками (других в гардеробе для столь торжественного выхода не нашлось).

Мальчишка невысокого роста, сгорбленный, субтильный. На тусовках поэтессы звали его Пашечкой. Из таких, про которых говорят "мухи не обидет". Впрочем, меня, кажется, однажды обижал, за что получил в рыло.
Но это не важно! Кто от меня только в рыло не получал? Каждый день кто-то получает. Последнее время вон Андрюхе, Овчукову-Суворову, тупорылому мазиле, все время достается. Не в этом суть.

Да и обижал Пашечка больше не меня, а мой тогдашний лимузин марки "Вольво", вошедший в анналы изящной словесности (напрмимер, в новеллу Германа Голландского "Прогули в Тушино"), на котором я из-под носа Пашечки увозил из "Чеховки" поэтесс

Гуманитарий был не силен в технике и, брызгая слюной и раздражаясь по поводу отъездов из "Чеховки", обзывал все мои лимузины ненавистным ему дамским именем Мерседес.

- Ты не обижай Пашечку! - говорили мне поэтессы в "Чеховке". - Он и так Богом обижен.

Я и не обижал, даже розовые носочки перестал вспоминать, от упоминания которых поэтесса, жившая в доме напротив Пашечки, приходила в негодование..

Да и чего обижать? Пашечка выглядел в моих глазах эдаким юродивым, не от мира сего. Неврастеником, очень похожим на Неврастеника из "Зияющих высот" Александра Зиновьева.

Но вот нашлись обидчики. Сашка Бастрыкин, который чуть не замочил муратовского кореша Серёгу Соколова.

Типа, этот вот тщедушный мальчишка, которому можно сказать "прикинься ветошью и не отсвечивай", чуть было не убил какого-то там экипированного по полной программе поганого мента из омоновского отряда.

Просыпаюсь под новости "Эха Москвы". Так прямо и говорят: Павел Шехтман.

Я поначалу не поверил, что это он и есть. Субтильный неврастеник и гроза ОМОНа на митинге 6 мая! Как -то не связывалось.
Я поначалу даже не поверил, что это Пашечка и есть, но адрес на улице Формичевой, на которой я не раз встречал Пашечку (правда. на противоположной стороне), не оставлял никаких сомнений.



Collapse )

И вот при таком разгуле преступности.сотни бастрыкинских следаков, тысячи прикрывающих их ментов заняты обысками вот у таких вот безобидных юродивых мальчишек!

Так на каких же глиняных ногах стоит колосс кровавого путинского режыма, если этот колосс приходит ужос от таких безобидных нерастеников, как этот самый Пашечка в розовых носочках?!