Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Pic_teeth

У каждого - своя война, своя победа!

- Почему вы не выполнили мой приказ о взрыве плотины на реке Вуппер? – спросил фюрер Третьего Рейха у своего министра по делам вооружений.
- Я отменил ваш приказ, потому что такой взрыв создал бы угрозу жизни населению Вупперталя! - ответил Альберт Шпеер Адольфу Шикльгруберу.
Понятно, что если бы так ответил генерал Карбышев, которому Сталин приказал взорвать Днепрогэс, или маршал Жуков, которому Джугашвили поручил затопление Подмосковья, их бы не стали довозить даже до подвалов Лубянки. Расстреляли бы тут же, у Кремлёвской стены, как первый красный комендант Мальков расстреливал юнкеров, защищавших Кремль..

А вот в Третьем Рейхе (и в Вермахте, и в гражданских учреждениях), как это ни удивительно, существовал институт МЕМОРАНДУМА. Если кто-то считал приказ не соответствующим морально-этическим нормам или каким-то женевским, гаагским конвенциям, он мог отказаться от выполнения приказа и отправить издавшему приказ меморандум по этому поводу. Хайнц Гудериан в своих мемуарах подробно пишет о том, как он отправлял меморандум по поводу «приказа о комиссарах» («приказ о евреях» во Вторую танковую армию Гудериана из Генштаба уже не посылали). Самое суровое наказание, которое мог получить Гудериан, - бессрочный отпуск с сохранением содержания. ВЫйдя из отпуска, стал инспектором по бронетехнике. Потом - начальником Генштаба. Когда не выполнил очередной приказ рейхсканцлера, снова был отправлен в бессрочный отпуск (этот эпизод есть в последдней серии озеровского "Освобождения"

Так что и по поводу плотины на реке Вуппер (в конеце апреля 45-го) Гитлер не стал расстреливать Шпеера. Лишь ответил:
- Пожалуй, вы правы!
Потом отменил все приказы по взрывам на Рейне, выгнал из бункера всех генералов Вермахта и Люфтваффе, адмиралов Кригсмарине и три часа кряду под канонаду так и не расстрелянного маршала Жукова обсуждал со Шпеером план реконструкции города Линца.
(цитирую почти дословно по мемуарам Шпеера, которые на Москве-столице продаются чуть ли ни в каждом книжном магазине)


Линц, мост через Дунай на трасъевропейской трассе Е-55 Копенгаген-Берлин - Прага Зальцбург - Венеция - Патры
ФОТО: Википедия


Появившийся после войны на восточной окраине Линца висячий мост через Дунай на автобане вдоль трассы Е-55 Копенгаген-Венеция-Патры был построен по эскизному проекту начинающего художника, архитектора Адольфа Шикльгрубера. О том, как мост Гитлера идеально вписался в архитектурную ткань города на Дунае, однажды, кстати, говорили даже на Первом канале, в тетралогии Антона Васильева «Сталин-Рузвельт-Гитлер-Черчиль».


Адик, Йоська и другие


Недоучившийся рябой сухорукий семинарист не был такой творческой личностью, как Адик. Йоська рисовать совсем не умел, не говоря уж о каких-то архитектурных изысках. За всю жизнь толком не написал ничего толкового (извините уж за тавтологию). Лишь стравливал друг с другом бывших соратников да расстреливал одного за другим.

А вот Лаврентий Палыч, которого соратники сухорукого принесли в жертву как виновника всех злодеяний рябого семинариста, не только руководил масштабными атомными проектами (что само по себе ни о чем не горит), но и рисовать умел. Вот, например, два полукруглых дома на Калужской заставе (№№30 и 35). Они построены по эскизному проекту Лаврушеньки (как и мост в Линце через Дунай – по проекту Адика).
Проект Лаврентия не менее роскошен, чем проект Адика. В нем воплощена своего рода сверхидея: город-сад (но сад, правда, так и не разбитый после расстрела начинающего архитектора)! В самом деле, если внимательно взглянуть на дома в полукружье Калужской заставы, бросается в глаза, что они – совершенно разные. Симметрия – только кажущаяся. Дом справа – с двумя огромными арками, которых нет у дома слева. Этим арками должен был начинаться широкий зеленый бульвар Калужского вала (нынешней улицы Орджоникидзе), который реализован лишь по Серпуховскому валу, а должен был пройти по всему кольцу Камер-коллежского, вкруг Москвы!.


Один из двух полуклуглых домов на Калужской заставе.
ФОТО: Сергей Ильницкий


Зэки, которые строили оба дома, жили во дворе на четной стороне, у Нескучного сада, в бараках, переделанных потом в гаражи. Так и писала Наталья Решетовская письма своему мужу: Москва, Большая Калужская, 30, спецстройка №121.
Ее муж, Александр Солженицын, работал на стройке, выкладывал паркет.
Берия заселил дом кагебешниками (строил для своих).
Солженицын сделал то же самое.
Половина персонажей его романа «В круге первом» (генералы, полковники МГБ) живут в этом доме. А главный герой романа, alter ego автора, Глеб Нержин, сидя в Марфинской шарашке (ВНИИ аппаратуры связи), мечтает походить по паркету, который недавно выкладывал: посмотреть: скрипит или не скрипит.


Яша из Мансуровского


Яша, один из новосёлов полукруглого дома на Калужской заставе, всю жизнь прожил в мрачном сыром подвале Мансуровского переулка. Из окна видел лишь ножки да туфельки проходивших мимо москвичек, а в подвале – лишь прожорливых крыс.

Когда Йоська в 1941 году собрался бежать из Москвы, первым делом вывез опору режима - гебешников. Яша был тому несказанно рад. Он как раз и был сотрудником НКВД. Его вывезли в дальний уральский город. Вместо взбухшего асфальта под потолком и крыс за печкой он теперь из окон видел райский сад городской усадьбы моего деда, которого «уплотнили», когда в конце 1941 года стали приезжать эвакуированные из Москвы.
А вот эвакуировавшиеся «самотёком» с Украины сами строили себе землянки на крутом берегу воспетой Шевчуком реки Белой, многие десятилетиями потом в них жили. На склоне оврага – землянки с теми же крысами, как у Яши в Москве, а на другой стороне улочки-тропинки – туалет-скворечник, стоит на сваях над ручьём, стекающим в реку.

А вот Яша, в отличие от беженцев с Украины, любовался райским садом и палисадником городской усадьбы, в которую попал волею случая.
- Вот свезло, так свезло! - говорил Шариков почти по такому же поводу.

Обхождение в усадьбе было отменным. Мой дед незадолго до этого вышел с местной Лубянки (был такой короткий период, когда Лаврентий выпускал тех, кого взяли при Ежове, но не успели осудить) и понимал, что лучше не ссориться с кровавой гебней, хотя и слов таких не знал (дефиниция Новодворской повилась гораздо позже)..
Усадьба Яше казалось на редкость просторной. И неудивительно! Пока Яша отсиживался в тылу, два старших сына моего деда отправились на фронт. И следующий собирался. К концу войны в доме осталась лишь дочь и самый младший сын. Самый старший вернулся лишь через год, как война закончилась. После Заксенхаузена и штурма Берлина год провел в окопах на берегу Эльбы. Йоська раздумывал, не начать ли еще одну войну, но ограничился захватом Тюрингии и Нижней Саксонии, "в обмен подарив американцам игрушку четырехзонного Берлина, свою же Ахиллесову пяту в будущем", как писал об .этом в "Архипеалге" тот же Солженицын.

Но Яша в тылу не только любовался городской усадьбой, в которую попал, выехав с подвалов Пречистенки. Он же поучал должностной оклад, надбавку за звание, спецпаёк и прочее, и прочее, и прочее. Надо же было всё это отрабатывать! Надо было каждый день показывать, что ест он свой хлеб не зря!

Марфинскую шарашку, ВНИИ аппаратуры связи (она тогда еще не была Марфинской шарашкой), эвакуировали в тот же город. Там было много людей в форме. Не только представители наркомата обороны, принимавшие военную продукцию. Были и люди типа Яши с Лубянки. Каждый божий день искали «шапиёнов». Выдумывали «вредителей», рывших тоннель от Бомбея до Лондона, подсыпавших песок в подшипники, заливавших воду вместо масла, неправильно переводивших дюймы в миллиметры (был такой эпизод в фильме «Встречный»).


Первые здания Марфинской шарашки (Свято-Марфинская обитель). Фото автора


У Яши в эвакуации родился сын. Валера до сих пор рассказывает, каким благородным делом занимался его отец. Сколько шпионов, вредителей он переловил за годы войны!


После войны

Война близилась к концу. ВНИИ аппаратуры связи (сейчас - концерн "Автоматика", кажется, именно тот, что отличился в "Восточном") возвращается в Свято-Марфинскую обитель. На Аксаковской улице, аккурат напротив дома Земфиры Рамазановой и того дома, где потом жил Юра Шевчук, музыкант, остался лишь опытный завод. До сих пор так и называется: УЗАС (Уральский завод аппаратуры связи).
В Марфине Лаврентий создаёт Марфинскую шарашку (спецтюрьма №1 МГБ СССР). Туда, в лабораторию акустики, завершив укладку паркета в овальных домах на Большой Калужской, попадает и Глеб Нержин (или его прототип, выпускник физмата Ростовского университета, что, впрочем, одно и то же).



Марфинская шарашка. Лаборатория акуститки, в которой трудился Глеб Нержин (Александр Солженицын)




Новое здание Марфинской шарашки и прохожняая на Ботанической. Фото автора
(другие фотографии - здесь)

Яша в конце войны тоже возвращается в Москву. Но уже не в сырой подвал Мансуровского переулка, а в выстроенный руками Солженицына и других зэков дом на Калужской заставе!
Тоже – коммуналка, как в Мансуровском (отдельные квартиры только генералы МГБ получали), но куда более просторная. Лифт – с зеркалами и с откидными диванчиками, обитыми бархатом, подъезд - в мраморе (Солженицын подробно всё это описывал).

Яша, однако, скучал по городской усадьбе, в которую случайно попал в 1941м, но отдельную квартиру в лесу, у станции метро «Беляево», получил лишь в конце жизни, когда, переловив всех «вредителей» и диссидентов, дослужился до звания полковника КГБ.

Дедовскую усадьбу в центре города, которую большевики не успели разорить в 1917м, они разорили в шысятых. Дом снесли, палисадник и фруктовый сад вырубили под корень, а деда переселили в хрущёвскую пятиэтажку на крутом склоне той же реки Белой. В цокольном этаже над крутым склоном находился овощной магазин, там же - почта и булочная. И к магазинам, и на почту каждое утро подъезжали одинаковые синие фургоны, только с разными надписями (как в последней главе романа «В круге первом»): «хлеб», «фрукты-овощи», «почта». Дед помнил и короткое время, проведенное в губернской «лубянке», куда его привезли в таком же фургоне, и проживших у него всю войну непрошеных гостей со столичной Лубянки (специально приставленных, считал дед). Когда дед стал уже совсем стареньким, он выходил на балкон, смотрел на синие фургоны внизу и говорил:
- Наверное, опять за мной приехали!

В детстве (в железнодорожных путешествиях по России с пересадками в Москве) меня часто привозили в полукруглый дом у Нескучного сада, к бывшим уральским квартирантам. Дом казался мне каким-то волшебным, сказочным. Идешь к подъезду мимо Нескучного сада, поднимаешься наверх, а окна выходят на какой-то невиданный доселе овраг с громыхающей железной дорогой (Третьего кольца еще не было). Откуда взялся этот овраг, было непонятно. Ведь он совершенно не виден с Большой Калужской (которая потом стала Ленинским проспектом).

Было такое ощущение, что попадаешь в иную пространственно-временную реальность. Причем, дважды. Сначала – в вестибюль роскошного дворца XIX века. Потом вроде бы возвращаешься в своё время. А взглянешь в окно, на паровозы, дымящие в глубокой выемке перед Андреевским мостом (в Москве уже ходили электровозы, но Окружную дорогу электрифицируют лишь сейчас), так кажется, опять попал в прошлое.

Да, самое главное!
Паркет, который выкладывал Солженицын, не скрипел!
А ведь Глеб Нержин так переживал по этому поводу!
И сам автор писал в письмах Решетовской, как он хотел бы пройти по своему паркету.

Post Scriptum
Когда материал уже бл опубликован в соцсетях, я получил удивительный комментарий от московского  поэта Рустема Девишева:

Моему старшему брату и другим ФИАНовцам в 60-х годах директор института академик Алиханьян (или это был, может быть, его старший брат, тоже физик и академик Алиханов, президидент Армянской академии наук) рассказывал, что однажды ему в дверь позвонил незнакомец и спросил, хорошо ли лежит паркет в этой квартире. Незнакомец сказал, что именно он его и укладывал.
Академик пригласил его выпить чаю и попросил представиться..
- Писатель Содженицын! - представился тот.
Таким образом получается, что Солженицыну все-таки удалось осуществить свою мечту - походить по собственноручно выложенному паркету.
Ну, а в доме на Калужской заставе, похоже, жили не только энкавелэшники.

(оригинал)

Pic_teeth

День памяти: голоса возвращенных имен

Накануне дня памяти жертв сталинских репрессий в московской галерее А-3 открылась выставка «Голоса». В ней - голоса тех, чьи имена возвращались к нам у Соловецкого камня на Лубянской площади.

На выставке (куратор – Елена Конюшихина) – работы художников старшего поколения, которые помнят реалии сталинизма по детским воспоминаниям (Игорь Шелковский, Юрий Злотников, Александр Элмар).

Отца у Игоря Шелковского расстреляли еще до его рождения, а первые месяцы жизни мальчик провел с матерью в одиночной камере, а позже — в ужасных условиях лагерных яслей.

На выставке представлены и работы молодых, обращающихся к семейным архивам (Маша Полуэктова с работой «Линия жизни»), к реалиям ГУЛАГа как артефактам казахстанской степи (Юлия Абзалтдинова).

Маша представила на выставке фрагмент дневника ее деда, описывающий то, как машинного прадеда арестовали по сфабрикованному делу и сослали в лагерь. В зале с дневником деда Полуэктовой звучат советские марши сталинской эпохи, погружая зрителя в атмосферу тех лет.

Маша Полуэктова с дневником своего деда. Фото автора

Среди экспонатов выставки есть и артефакты, предоставленные обществом «Мемориал»: лагерный чемодан, зэковская телогрейка, кирзовые сапоги.

У артефактов «Мемориала». Фото: Рауль Скрылёв


Открытие выставки продолжалось необычайно долго. Юрий Злотников говорил чуть ли не два часа подряд, но его выступление было столь захватывающим, что не вызывало никаких возражений гостей вернисажа. Оно проходило в формате «гипертекст». Каждая реплика зрителей была своего рода «кликом» на гиперссылку, открывался новый вложенный файл, когда художник продолжал детальный рассказ о том, что заинтересовало слушателей. Потом новая реплика, новый «клик» и новая гиперссылка с новым рассказом о той эпохе, о трудном жизненном пути художника.…

Злотников одновременно говорил и о послевоенном возрождении русского авангарда, и о истории своей семьи «на грани фола» - «в полсантиметре от Воркуты», как говорили об этом герои одноименного романа Ржевского. Роман до сих пор не вышел в России (в советское время я его читал в нью-йоркском журнале «Новое русское слово», сейчас он доступен в сети).


Возвращенные имена Юрия Злотникова. Фото: Рауль Скрылёв

Говорил Злотников и о своем обращении к творчеству Матисса. Даже ГУЛАГ Юрия Злотникова окрашен в яркие цвета, свойственные французским импрессионистам. В конце концов выступление перешло в формат бурной дискуссии о соотношении абстрактной и фигуративной живописи.

Юрий Злотников и Азиз Азизов (галрея А-3) у злотниковского ГУЛГАГа. Фото6 Рауь Скрылёв

Памятью о детском лагерном детстве пронизаны работы Игоря Шелковского (тоже выступавшего на открытии). Одна из его работ – проект памятника жертвам сталинских репрессий: серая лагерная вышка на фоне красного лагерного забора, символизирующего своим цветом скорее «большую зону» от Карпат до Курил.

Игорь Шелковский. Проект памятника жертвам ГУЛАГа. Фото автора


Другая работа Шелковского – двойной профиль диктаторов. Профиль - как двуглавый орел. Направлен в разные стороны. В одну сторону смотрит профиль Гитлера, в другую - профиль Сталина.

Еще одна экспозиция: видеоинсталляция «Краткая история доносов». Под авангардную композицию Александра Мосолова (композитор репрессирован в 1937 году) звучит отрывок из доноса на Солженицына, читают стихи о Павлике Морозове, слышится восклицание: Firestone (название той фирмы Firestone Duncan, где работал погибший в тюрьме Сергей Магницкий)! Обжигающий firestone (а ведь дословно «огненный камень») действительно обжигает и напоминает, что мы возвращаемся в то время, когда по бредовому доносу можно арестовать даже невинного библиотекаря или устроить погром на непонравившейся выставке, как это было недавно в Манеже.

Также выступавший на открытии выставки Александр Элмар представил на выставку портрет Мандельштама с номером заключенного (93145) и мрачный зимний пейзаж ("Дом на набережной") с воронком на переднем плане, напоминающем последние строки солженицыновского романа «В круге первом».
------------

"…Наступили годы расцвета — и воронки тоже должны были проявить эту приятную черту эпохи. В чьей-то гениальной голове возникла догадка: конструировать воронки одинаково с продуктовыми машинами, расписывать их снаружи теми же оранжево-голубыми полосами и писать на четырёх языках: Хлеб – Pain – Brot - Bread
Или: Мясо – Viande – Fleisch - Meat
И сейчас, садясь в воронок, Нержин улучил сбиться вбок и оттуда прочесть: Meat.
Швыряясь внутри сгруженными стиснутыми телами, весёлая оранжево-голубая машина шла уже городскими улицами, миновала один из вокзалов и остановилась на перекрёстке. На этом скрещении был задержан светофором тёмно-бордовый автомобиль корреспондента газеты «Либерасьон», ехавшего на стадион «Динамо» на хоккейный матч. Корреспондент прочёл на машине-фургоне: Мясо
Его память отметила сегодня в разных частях Москвы уже не одну такую машину. Он достал блокнот и записал тёмно-бордовой ручкой:
«На улицах Москвы то и дело встречаются автофургоны с продуктами, очень опрятные, санитарно-безупречные. Нельзя не признать снабжение столицы превосходным»".
----------------------

Юрий Злотников и Александр Элмар на фоне работы Элмара «Дом на набережной». Фото: Рауль Скрылёв

На открытии выставки говорили и о забвении исторической памяти. Страна зэков стала страной вертухаев. Зэки «первой категории» (расстрел) погибали сразу. Зэки «второй категории» превращались в лагерную пыль, не оставив ни детей, ни внуков.

Я как-то подсчитывал. Тот, кто написал донос на моего деда (он был биологом, учеником академика Вавилова), оставил после себя пятерых внуков и десяток правнуков. У моего деда всего два правнука. Да и их могло не быть, если бы дочь, оставшуюся сиротой, родственники не спасли в 1937м от уфимского детдома ЧСИР (членов семей изменников родины). Ее маму, Эллен фон Лакман, дочь члена Уфимского губернского суда Элиаса-Йогана фон Лакмана, энкаведешники застрелили еще в 1933м. Когда в среде уфимской интеллигенции начались повальные аресты и люди стали пропадать один за другим, девочку спасли еще раз. Вывезли к другим родственникам, в немецкое селение на станции Благовар Симбирской железной дороги. Во время войны селение не тронули, немцев выселяли лишь с правобережья Волги, а в окрестности Уфы ссыльные, наоборот, прибывали целыми эшелонами. В основном, из аннексированных стран Балтии (сохранилось даже селение с названием Балтика).
После войны вновь возникала аббревиатура ЧСИР – уже в виде направления в дальние «спецучреждения» ФЗО (фабрично-заводского обучения). Девочку снова буквально выхватывают из рук кровавой гебни (дефиниция говорившей без обиняков Новодворской), и она поступает в мединститут. «Родителей не помню, воспитывалась у родственников», - писала моя мама в анкетах, пока не получила в 1956 году справку о реабилитации».
Но сколько детей не сумело спастись, погибло от голода и холода в детдомах ЧСИР, на лагерных пересылках, в «спецучилищах» ФЗО!

Сегодня на финисаже, в день закрытия выставки будут говорить и о внуках вертухаев.

Александра Поливанова (сотрудник «Мемориала») расскажет о своей документальной пьесе «Акт второй: внуки», О внуках гебешников, вохры…
Я смотрел ту пьесу в Сахаровском центре. Играли непрофессиональные актеры. Создавалось впечатление, что реальные внуки коллег с почестями похороненного в 1992 году на Новодевичьем кладбище (а не в общей яме Бутовского полигона) следователя-гебешника с фамилией Хват, который отправлял на зону того же Вавилова.
«Следствие по делу Вавилова я вел исключительно объективно, дело было трудоемкое» - писал в своих объяснениях уже после расстрела Берии и Абакумова удачно выкрутившийся полковник Александр Хват. До конца дней своих жил в роскошном доме (так и называли - дом НКВД) на улице Горького, 41 (сейчас - 1-я Тверская-Ямская, 11, кв. 38).

В центре воскресной дискуссии - способность помнить “снаружи” той эпохи, разговор о коллективной травме, которую принес нам опыт сталинизма, опыт коллективного переживания в российской истории XIX-XX века. Будет разговор и о цензуре, о запрете на свободу мысли в советской философии и отголосках этих запретов в послесталинскую эпоху.

Еще одна тема сегодняшней дискуссии - разговор о Холокосте как о зеркальном отражении советского тоталитаризма.

Вечер «По ту сторону памяти» в галерее А-3 начнется в шесть часов вечера.

Pic_teeth

ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ

Пока московский мэр в окружении гастарбайтеров, чудовищных качелей на фоне памятника Маяковскому, прочей бутафории и специально подобранных прохожих поражал всех неологизмом, чудовищным для тонкого слуха московитов, когда-то читавших здесь свои стихи, близкая к мэру пресса пела дифирамбы под стыдливой подписью «отдел мнений». Контент дифирамбов настолько был далек от реальности, что, видно, было стыдно и неловко их подписывать.
- Триумфалка! Триумфалка! Триумфалка! – как заклинание, повторял Сергей Собянин.
Случайно, как рояль в кустах, оказавшийся рядом Леонид Гозман популярно объяснил, зачем нужна бутафория на площади – чтоб ликвидировать еще одно место (после уничтоженной Манежной площади), где могли собираться на толковище москвичи.
А собравшиеся в это же время недалеко от Триумфальной площади за круглым столом (в студии московского бюро радио «Свобода») урбанисты объяснили, зачем нужно было перекрывать движение транспорта на площади: чтобы избавить москвичей от желания выезжать в центр из спальных районов (такое вот
know-how). За круглым столом, который вел знакомый слушателям «Эха Москвы» историк Михаил Соколов, собрались Алексей Клименко, Михаил Блинкин и ваш покорный слуга.

Мнения о полезности таких нововведений, после которых пропадает желание ехать в центр (уничтоженные парковки на бульварах, безразмерные тротуары, возле которых невозможно оставить машину) среди участников дискуссии разделились. Михаил Блинкин, когда-то с математической точностью доказывавший необходимость повышения связности городской среды (где «связность графа близка к нулю»), теперь больше выступает за азиатский путь развития, оставляющий автомобиль вне закона.

Алексей Клименко, бессменный участник градостроительных советов во времена любых градоначальников, вспоминал о забытых демократических традициях, когда такие сумасшедшие решения были бы невозможны.

Я же, рассказывая, почему про Москву до сих пор нельзя сказать, что она – «лучший город Земли» (как об этом теперь поют в дифирамбах), вспоминал почти детективную историю создания генплана-1971, о которой говорил на недавней конференции в Центральном доме архитектора, посвященной памяти его автора академика Улласа. История началась в 1945 году. Полковник инженерных войск Николай Уллас нашел в подвалах Рейхсканцелярии и вывез из Берлина архив немецкого урбаниста Альберта Шпеера, впервые разработавшего современную концепцию трехконтурного развития городской среды. Трехконтурный город Шпеера включал систему связных капилляров городских улиц, систему скоростных магистралей и систему зеленых клиньев, доходящих до центра мегаполиса. Именно таким был и московский генплан академика Улласа (1971), творчески переработавшего наследие Шпеера.

Кстати, у нас
бытует легенда, что современные автострады впервые появились в Америке. На самом деле это не так. Система скоростных магистралей в США начала формироваться лишь с 1956 года (Dwight Eisenhower National System of Interstate and Defense Highways), когда в Германии было построено уже около четырех тысяч километров скоростных дорог. Первый автобан начали строить именно в Берлине в 1913 году (закончили после Первой мировой войны, в 1921-м). Появился он на трассе Берлин-Потсдам, использовался также в качестве трассы для «Формулы-1» (трасса AVUS, Automobil-Verkehrs und Übungs-Straße — дорога для автомобильного движения и упражнений).

- Дальше - только динамит! – не раз говорил урбанист Вячеслав Глазычев, ратуя за уничтожение лужковских новоделов, забивших тромбами скоростные транспортные коридоры Улласа, повторявшие систему хордовых автобанов Берлина. О выступлении академика Глазычева с этим слоганом на открытом заседании Общественной палаты, проходившем на Биеннале архитектуры, я не так давно вспоминал на Глазычевских чтениях в Шагинке.

В тот день, когда Собянин открывал «Триумфалку», говорил я и о бедах жителей пролетарских окраин, на избавление от которых понадобилось бы «пять копеек» вместо тех миллиардов, что потрачены (плюс к откатам) на собянинскую плиточку да бордюрчики. Расширение двух «проколов» под насыпью Курской железной дороги (строили их в
XIX веке под телегу с кобылой!) и расширение моста у Перервинской плотины (закрытого для транспорта!) повысило бы «связность графа» (как говорит Блинкин) и позволило бы жителям юго-востока Москвы иметь дополнительные выезды в центр. Речь идет о таких огромных районах, как Печатники, Курьяново, Кузьминки, Люблино, Марьино, Капотня.

Когда речь зашла о приоритетах общественного транспорта, я вспоминал о стройке века в подземелье Манежной площади.
Помню, приехал Лужков «из городу Парижу». Ему там показали яму в центре города. Глубокую: в четыре этажа или даже глубже. С магазинами, ресторанами. Только забыли сказать, что яма - это крупный пересадочный узел Chatelet - Les Halles, где пересекаются четыре линии метро и четыре линии пригородных железнодорожных диаметров (R.E.R.).
- Вот,  в центре любого европейского города есть глубокая яма с магазинами, ресторанами. Мне в Париже такую глубокую яму показали, просто жуть! А у нас такой ямы нет. Давайте такую яму у Манежа выкопаем! – делится впечатлениями Лужков на заседании градостроительного совета (конечно, совсем не дословно цитирую, по памяти, но по смыслу так).
Все кричат:
- Давайте! Построим!
- Ура, товарищи!
- Ура!
Конечно, «сверху» тоже намекали, что, мол, надо бы что-то построить тут (и Гозман на Триумфальной площади об этом вспоминал), а то, мол, Зюганов чуть не каждый божий день приходит, красными флагами машет. Но на заседании градостроительного совета было именно так: Париж, «яма» в Chatelet - Les Halles, «давайте и в Москве…»

Самое смешное, в генплане академика Улласа такая «яма» тоже была. Но, в отличие от лужковской, - чисто функциональная, как в и в Париже.
В генплане-1971 предусматривалось создание железнодорожных диаметров по типу парижской системы R.E.R и наземных линий по типу берлинской системы S-Bahn. Диаметры от Павелецкого вокзала до Савеловского и от Киевского до Казанского как раз и должны были пересекаться в подземелье Манежной площади. Там они должны были стыковаться, как в Париже на «Шателе-Лез Алес», с двумя пересадочными узлами метрополитена: с узлом «Охотный ряд-Театральная-Площадь Революции» и с пересадочным узлом «Библиотека-Боровицкая-Калининская-Арбатская».
Николаю Улласу удалось реализовать лишь подобие наземной системы (S-Bahn): от Нахабина до Подольска (Курско-Рижский диаметр) и от Дмитрова до Голицына (Смоленско-Савёловский диаметр).  Да и то эти диаметры практически не работают. Лишь несколько пар электричек в часы пик.


Дискуссия за круглым столом закончилась на поэтической ноте. Стихами московского поэта Евгения Лесина, в которых сконцентрирована народная боль от всех собянинских «улучшений».

Любуюсь результатами труда,
Какой подарок все же населенью.
Улучшили нам город навсегда,
Не поддается он восстановленью.

Разруха у кого тут в голове?
Скажи, золотоглавая столица,
Что делать-то в улучшенной Москве:
Повеситься мне или утопиться?


- А можно еще и на качелях качаться! – резюмирует Михаил Соколов.

Nuehoff

Почему Мосгордума не желает ставить памятный знак на мосту Немцова?

Комиссия по монументальному искусству Мосгордумы отклонила инициативу соратников Бориса Немцова об установке памятного знака на месте его гибели на Москворецком мосту, который москвичи уже полгода называют не иначе как Немцов мост. Депутаты посчитали инициативу нецелесообразной.

На сегодняшнем заседании комиссии председатель комиссии Мосгордумы по культуре Евгений Герасимов заявил, что «в Москве нет традиции ставить памятные знаки на месте убийства».

Любой, знакомый с элементарной логикой, скажет, что заявление Герасимова суть высказывание ложное. Достаточно вспомнить хотя бы памятный знак, установленный на месте гибели защитников Белого дома, погибших на Садовом кольце в августе 1991 года. Памятный знак установлен на Садовом кольце, над Новоарбатским тоннелем. На нем выбиты имена погибших там героев (в разваливавшейся стране им успели присвоить звание героев Советского Союза): Дмитрий Комарь, Илья Кричевский и Владимир Усов.



Есть еще примеры.
Во-первых, скульптурные группы на мосту Победы (на Ленинградском шоссе у станции метро «Войковская») – это памятник погибшим тут зенитчикам, остановившим здесь осенью 1941 года передовой отряд мотоциклистов Вермахта. Факт, что немцы практически доехали до станции метро «Сокол» («Войковской» еще не было) и могли ехать дальше на метро до Кремля, тщательно скрывался и в советской историографии был практически не известен.




Во-вторых, памятник защитникам отечества у Яузских ворот по замыслу авторов – это памятник погибшим здесь участникам Куликовской битвы (то, что она проходила именно здесь, известно каждому, умеющему аналитически мыслить и непредвзято подходить к историческим фактам).



Борис Немцов – выдающийся политический деятель. Долгое время (и очень сложное время) был одним из руководителей страны вице-премьером. Ставить памятники выдающимся деятелям, павшим от рук террористов, - общемировая традиция. Достаточно вспомнить памятный знак, поставленный на месте гибели Улофа Пальме, на улице Свеавэген в Стокгольме.



На заседании комиссии под руководством ее председателя Льва Лавренова говорили и о том, что мост — это «сложное инженерное сооружение, если проводить там памятные мероприятия, это небезопасно для их участников».

И этот тезис не выдерживает никакой критики.
Во-первых, упомянутый выше памятник защитникам Белого дома тоже стоит на мосту, на «сложном инженерном сооружении», как выражаются депутаты Мосгордумы. Памятный знак стоит на мосту, проложенным над Новоарбатским тоннелем Садового кольца. Стоит там, где Садовое кольцо пересекает Новый Арбат с его интенсивным транспортным движением в любое время суток. А в непосредственной близости от памятного знака (буквально в нескольких сантиметрах!) транспорт разворачивается над тоннелем. Памятный знак огибают две полосы с малыми радиусами поворота, по одной из которых движется еще и троллейбус.
Во-вторых, запертый тромбами Москворецкий мост стараниями Лужкова-Собянина сейчас практически обездвижен. По восьмиполосному мосту, упирающемуся с одной стороны в давно закрытую Красную площадь, а с другой – в застроенную лужковскими новоделами и только что перегороженную собянинскими бетонными клумбами Большую Ордынку, движения практически нет.
Что там на нем такого, по мнению депутатов, «небезопасного», совершенно непонятно.

Наконец, вот еще пример памятного знака на месте гибели, памятного знака непосредственно на «сложном инженерном сооружении», но уже в Берлине.
Я говорю о памятном знаке на месте гибели Розы Люксембург, погибшей в Берлине во время мятежа против правительства Веймарской республики. Памятный знак стоит на берегу Ландверканала. Стоит на набережной Катарины Хайнрот, прямо над водой, задевая фарватер судоходного канала. Памятный знак стоит в непосредственной близости от моста Лихтенштейнбрюкке. И мост, и канал – не менее «сложные инженерные сооружение», чем мост у Кремля.



Чем вызвана ложь депутатов Мосгордумы, видная невооруженным взглядом каждому москвичу?

Такая откровенная ложь вкупе с витиеватыми отговорками воспринимается, прежде всего, как мессидж о том, что организаторы и заказчики политического убийства могут не особенно волноваться за свою судьбу (тем более что некоторых фигурантов следователи даже допросить не могут). И, во-вторых, такое решение воспринимается как своего рода ответ на некое возможное послание из-за зубчатых стен,  где политических противников не жалуют даже после их трагической гибели («ее смерть принесла больше вреда, чем ее статьи» - сказано было о Политковской).

- Решение комиссии оскорбляет память как Бориса Немцова, так и тех москвичей, кто поддерживал его! — сказал соратник погибшего Илья Яшин.

Кстати, памятный знак коммунистке Розы Люксембург был поставлен еще в разделенном Берлине. Власти Западного Берлина, где и нацистские, и коммунистические партии были запрещены как экстремистские организации, отнеслись к идее установки памятника своему политическому противнику, устроившему с Карлом Либкнехтом в Берлине мятеж на госдеповские, пардон, на коминтерновские (читай: кремлёвские) «печеньки», весьма благожелательно.

Навруз в Московском доме национальностей: группа "Майдан" и другие

Праздник Навруза (Восточный Новый год) сопровождается в этом году в Московском доме национальностей (дом князей Куракиных) выставками трех татарских художников.

В одном из залов – выставка Раушании Бадретдиновой из Уфы. «Город у Белой реки» - так и называется выставка, открывшаяся накануне праздника. В ее картинах маслом – почти акварельных – романтические мечты о городе на другой реке. «Белая река, вспомни о былом» - наигрывает девочка в лодочке, а на противоположном берегу уже маячит Эйфелева башня, отражающаяся в водах Сены.

В день празднования Навруза открылась выставка двух казанских художников: Альфрида Шаймарданова и Ирика Мусина. Выставка – «Этническое пространство: запад – восток». Художники – очень разные, но объединились в одну творческую группу, устраивают совместные выставки. Группа «Майдан». Майдан по-татарски - просто площадь. Но в нынешних реалиях такое название обретает и иной, сакральный смысл.

Художники – разные не только по технике живописи, но и по взгляду, обращенному в окружающее пространство. Взгляд Мусина, как мне кажется, обращен в историю, а взгляд Шаймардвнова – в будущее и в то сказочное о его воплощение, которое передается из поколения в поколение.

Для того чтобы понять творчество Мусина и Шаймарданова, надо знать историю родины художников.

Экскуос в историю: Волжская Булгария, Золотая орда и Казанское ханство

Их страна некогда называлась Волжской Булгарией. Ее населяли выходцы из греческих колоний Причерноморья, Тавриды (той, которая теперь «крымнаш»). Когда пришли гунны, Древняя Булгария распалась, разлетелась на три составные части: Балкарию в предгорьях Кавказа, Болгарию в устье Дуная и Волжскую Болгарию (Итиль-Булгар) в междуречье Камы и Волги. Войны Средневековья не пощадили ее. Менялось название страны, простиравшейся вокруг ее столиц: Волжская Булгария. Золотая орда, Казанское ханство. Все три столицы были разрушены. Ничего не осталось от Великого Булгара (Билер-Булгар). Ныне на этом месте - захудалый райцентр Билярск. Другая столица, Итиль-Булгар (во времена российской империи – город Спасск, во времена СССР – один из многочисленных городов под названием Куйбышев) сейчас возрождается в виде археологических артефактов.

Третья столица, Казань (столица Казанского ханства) была полностью разрушена во время ползучей аннексии 1523-1552 годов. Сейчас сказали бы, гибридной аннексии. Вроде бы продолжалось экономическое сотрудничество. Русские купцы вели торговлю в Казани, В Замоскворечье процветал татарский рынок Балчуг. Но походы на Казань продолжались один за другим.
Граница с Московией проходила по реке Суре. Но еще отец Ивана Грозного, Василий III, построил на правом, «казанском» берегу Суры крепость Васильсурск (1523). Потом, в 1549 году, появилась построенная его сыном на подступах к Казани крепость в устье Свияги (Свияжск). Узкая полоса Услонских гор между реками, текущими навстречу друг другу (Волга и Свияга), превратилась в своего рода в «Дебальцевский котел». И никакие «минские договоренности» (Минск был далеко за границей, в центре Речи Посполитой, граница с которой проходила за Звенигородом), ни длительные переговоры по поводу Восточной Украины, простите, восточного брега Свияги (Услонских гор) не смогли предотвратить катастрофу 1552 года, когда город был полностью уничтожен.
Сейчас, после известного фильма (автор - Мумин Шакиров), все знают, что Холокост – это не клей для обоев. Все знают и про армянский геноцид 1915 года. Но память о геноциде 1552 года, когда не осталось ни одного селения в радиусе ста верст от Казани, вокруг которой был выстроен Царский вал (на советских топографических картах его почему-то называли Красным) давно стерлась в веках. Уцелеть могли лишь те, кто жил за пределами Царского вала. Да еще те, кто ушел в дальний поход с одним из защитников Казани Нагай-беком, основателем Нагайбекской орды за Уралом, остались теми автохтонными античными выходцами из Причерноморья, которые когда-то основали Волжскую Булгарию. Кстати, в арт-тусовке хорошо знают талантливого театрального художника из Театра наций, яркую блондинку с голубыми глазами первых греческих колонистов, она как раз родом из Нагайбекской орды. Воины Нагайбекской орды участвовали во многих войнах Нового времени. Названия селений в Зауральской степи хранят память об этом: Париж, Лейпциг, Чесма, Варна, Порт-Артур, Берлин, Тарутино, Фершампенуаз…

А Казанское ханство оставалось заброшенной колонией на задворках Российской империей и во времена СССР. Разделенный судоходными реками на четыре части, Татарстан до недавнего времени не имел ни одного моста (не считая двух железнодорожных), связывающего разрозненные его части. Лишь на закате советской империи появился единственный мост через Вятку (вернее, половинка моста) и переход через Каму по плотине Нижнекамской ГЭС (да и то лишь для того, чтоб вывозить продукцию КамАЗа в центр страны). Уже в постсоветское время, с обретением эфемерного суверенитета («Берите, сколько хотите!»), в богатом нефтью Татарстане («Второе Баку» - говорили, когда еще не была освоена Западная Сибирь), наконец, был закончен мостовой переход через Волгу и устье Свияги на трансъевропейской магистрали Е-22 Казань-Ливерпуль. И совсем недавно появился мост (тоже пока лишь его половинка) через Каму на трассе Р-239 Казань-Оренбург. А Старый Владимирский тракт (Р-242 Казань-Мамадыш-Пермь-Екатеринбург) до сих пор утопает в бездорожье без моста через Вятку. Бездорожье Володимирки объезжают полукружьем, доезжая из Казани по берегу Камы почти до КамАЗа и разворачиваясь на север, через Ижевск, в сторону Перми. А татарская глубинка в 21 веке остается без дорог и мостов

Взгляд в историю Ирика Мусина

На картинах Ирика Мусина мы видим именно такие пейзажи: бездорожье, заброшенные заволжские села, что роднит его с творчеством Владимира Мигачева, знакомого нам по недавней выставке в галерее ARTSTORY.



Посмотришь на иной домик, кажется, вот-вот провалится крыша.



И люди подстать пейзажам: прожившие трудную, нелегкую жизнь. Они самозабвенно поют, играют на гармони, мечтают о новой жизни…





- Старик уже умер. Бабушки тоже нет! – говорит Ирик Мусин о ярких героях своих картин.




Смотришь на эти картины, и не покидает ощущение, что написаны они не в богатой черноземом житнице России, а где-то на заброшенном Русском Севере. Именно с такими персонажами сталкивался я при северных съемках своего документального фильма «Закат России». И многих героев моего фильма тоже уже нет в живых. Некоторые ушли из жизни в 40-45 лет.


Другой художник группы «Майдан», Альфрид Шаймарданов – открытие тонкого московского искусствоведа Елены Бобрусовой Дейвиз (JJDavies Gallerie), обладающего исключительным чутьем на ярких художников с «лица необщим выраженьем».

Сказочный мир Альфрида Шаймардвнова

Творчество Альфрида Шаймардвнова, как мне кажется, обращено в будущее. Иногда в сказочное будущее, иногда в «историческое» (когда история - в сослагательном наклонении). Перед нами - сказочная Великая Тартария из сорокинской «Теллурии», отстоявшая свою независимость в сражении с салафитами на границе Башкирского царства - помните кентавров-мутантов, варивших в степи суп из головы смелого татарского воина, павшего в битве под Бугульмой? Если не помните, можно перечитать «Теллурию», главу XXII, стр.192-213 по изданию CORPUS.
И вот на картинах Шаймарданова мы видим Чингисхана, покорившего даже Северный полюс!



И видим первого космонавта на Луне. Естественно, татарского. С флагом Татарстана. И даже спускаемая капсула выполнена в форме башни Сююмбике Казанского кремля, знакомой москвичам прежде всего по угловой башне построенного Щусевым Казанской вокзала.



А почему не может татарский космонавт быть первым? Многие считают американскую высадку на Луну инсценировкой, как и высадку на Марс в известном голливудском блокбастере. Вроде бы и флаг у Нейла Армстронга колыхался на сквозняке павильонных декораций. У Шаймарданова флаг Татарстана тоже колышется на «лунном ветру», но это уже детали, как говорил Курёхин, отметая лишнее в своей стройной теории «Ленин – гриб».

Люди в сказочной Тартарии Шаймарданова полны оптимизма. «Изгнание из рая» с серпом и молотом (где Бог стоит с указующим перстом в костюме чиновника с ослепительно белыми манжетами хорошо выглаженной сорочки) не вселяет в зрителя ужаса. Перед изгнанниками - новая сказочная страна, какая предстала в свое время (1552) перед изгнанниками в походе Нагай-бека.



В пейзажах Шаймарданова с лебединым озером у стен старинного города видятся реминисценции Лебединого озера (Schwsnensee) Чайковского под стенами Нового Лебединого замка (Neuschwanstein) в Баварских Альпах.



Сказочные пингвины на картинах Шаймарданова заставляют вспомнить «Остров пингвинов « Анатоля Франса.



Перелетные птицы – пожалуй, реминисценция со знаменитых «Голубых просторов» Рыльского.

Пароящие в голубом небе клубни картошки напоимнают о том, что картофел ь появился в Казани за 300 оет до Петра, с первыми генуэзскими купцами, доставившими на Волгу заокеанские дары Колумба.



Картины Шаймарданова полны яркого, искрометного юмора. Чего стоит гастарбайтер («первый черный фермер») из какой-то Нигерии в окружении обнаженных волжских красавиц!

А семья казанского бизнесмена на Канарах, приехавшая сразу в трех (в четырех?) поколениях!



Взгляд в будущее Альфрида Шаймардвнова, он всегда обращен в сказку (что роднит его с таким выдающимся художником-сказочником, как Алексей Бобрусов).
Удивительные сказочные персонажи – непременный атрибут произведений Альфрида Шаймарданова. Они отмечают творчество художника во многих его картинах. Часто – с тонким юмором.



Образ «обиженного Мишки» в устах сами знаете кого трансформируется в огромные медвежьи стада на Красной площади, где на Васильевском спуске Наполеон тщетно ждет ключей от города, но желания мишек «посадить на цепь, вырвать и зубы, и когти» у него нет.

(Оригинал с полным набором иллюстраций)

Nuehoff

МОСТ НЕМЦОВА

Когда улица и переулкам московского центра возвращались традиционные исторические названия, это воспринималось благосклонно, пусть даже в названиях вместо имен русских интеллигентов (Остужева, например) звучало всеми забытое Козье болото (Козихинские переулки), некогда простиравшееся на том месте, где потом появились Патриаршие пруды

Иное дело – инженерные сооружения. Новое сооружение имеет право на новое имя собственное. Так было, например, в Париже после глобальной реконструкции Анри Османа, когда появился, например, мост Александра III.

«Великий сталинский план реконструкции столицы» (!935) не оставил от старых мостов камня на камне. Даже от Большого Каменного камня на камне не оставил. Только названия остались. Даже у моста, в названия которого нет ничего, кроме того, что он перекинут через Москва-реку (Москворецкий) сохранилось старое имя.

DSCN8552

DSCN8544
Большой Москворецкий мост, 28 февраля 2015 года. Фото автора

Между тем реконструкция 1935 года и ее продолжение (генплан академика Улласа – 1971) преобразовали Москву не менее, чем реконструкция Парижа Анри Османом.

На  недавней конференции Союза московских архитекторов, посвященной памяти Улласа (проходила в Центральном доме архитектора), вспоминали о том, что будущий академик, полковник инженерных войск Николай Уллас вывез в 1945 году из Берлина архив придворного архитектора Шпеера. В результате стадион в Лужниках стал точной копией Олимпийского стадиона 1936 года, а градостроительные идеи Альберта Шпеера, воплощенные в Берлине, стали основой московского генплана 1971 года.

На Третьих Глазычевских чтениях (устраиваются в память академика Вячеслава Глазычева), собравших на прошлых неделе градостроителей со всей страны, было отмечено, что непременным условием гармоничного городского развития является союз талантливого градостроителя с обеспечивающей ему карт-бланш верховной властью. Отмечали, что Европа знает лишь два подобных успешных союза. В XIX веке то был творческий союз немецкого градостроителя барона Генри Гаусмана (которого парижане звали на свой манер Анри Османом) с императором Наполеоном III, позволивший полностью перестроить средневековый Париж. В XX веке таким союзом стал творческий союз немецкого градостроителя Альберта Шпеера с рейхсканцлером Адольфом Гитлером. Сказано было, между прочим, в стенах Российской академии народного хозяйства и госслужбы при президенте Российской Федерации.
Последующие удачные городские проекты эпохи плана Маршала (Роттердам, Кёльн, Гамбург) стали по сути калькой с берлинских планов Шпеера.

У академика Улласа, воплощавшего идеи Шпеера в Москве, понимающих покровителей не было. В советское время ему, по крайней мере, не мешали (построен Новый Арбат, закончена реконструкция Тверской, строился так и не достроенный проспект Сахарова). А вот Лужков, ничего не смыслящий ни в архитектуре, ни в градостроительстве, встретил новации в штыки, застроив «тромбами» все транспортные коридоры академика Улласа, ввергнув столицу в пучину транспортного коллапса. «Дальше – только динамит!» - не раз говорил Глазычев о единственном методе исправления ошибок Лужкова.

Не избежал печальной участи и Большой Москворецкий мост, который по замыслам архитекторов должен был стать элементом общегородской магистрали, соединяющей север и юг столицы.
Давно закрыто автомобильное движение вдоль кремлевской стены, за которой прячется Путин. Собственно, Путин в том не виноват, мальчику из питерской подворотни исполнилось к тому времени (1962 год) всего 10 лет. Потом Лужков выстроил «новодел» Воскресенских ворот, закупорив выезд с моста в сторону Тверской. Возвел бугор на Манежной площади. Вставил «тромб» на другой стороне Москворецкого моста, на берегу Водоотводного канала. А Собянин застраивает сейчас на Болотном острове квартал, где должна была быть транспортная развязка на подходах к мосту.
Как зиновьевские зияющие высоты торчат на подступах к Москворецкому мосту построенные по планам Улласа еще во времена СССР жилые здания в конце Большой Ордынки. Дальше - целая вереница зданий вдоль Люсиновской, перед которыми зияют огромные пустыри с «шанхаем» палаток. И, наконец, здания вдоль Ордынки на углу бульваров, метавшихся как продолжение по типу парижских на левобережье Сены – Минсредмаш СССР (Росатом) и знаменитый  по «Мастеру и Маргарите» писательский дом в Лаврушинском.

В общем, Москворецкий мост повторил судьбу погибшего на нем Бориса Немцова. Широкий, могучий, расправивший плечи на середине фарватера и упершийся в непробиваемые тупики. С одной стороны не дает простора оккупированная фэсэошниками Красная площадь, с другой – Лужковские новоделы в Замоскворечье.

Много таких мостов в Москве, недостроенных, упирающихся в тупики (еще больше так и не построенных). Все они связаны с перечеркнутыми Лужковым планами градостроителя Улласа: Большой Устьинский, Новоспасский. Костомаровский.
Но вот Большой Москворецкий, просторный, воздушный, но упирающийся в режимный объект путинского режима, как нельзя лучше соответствует образу погибшего оппозиционера.

Стало быть, должен так и называться: мост Бориса Немцова.

Постскриптум
Не успел дописать текст, слышу о предложении Михаила Касьянова: Немцовский мост. И о памятном знаке на парапете. Точно такой же стоит в Берлине на парапете Ландверканала, в который была сброшена погибшая в революционных боях Роза Люксембург.
Идеи витают в воздухе…


Берлин, Ландверканал. Памятный знак на месте гибели Розы Люксембург. Фото: Википедия.

Герман Голландский, "ТОЛСТЫЙ И ТОНКИЙ", преамбула (1997)

Антон Чехов и Герман ГОЛЛАНДСКИЙ

ТОЛСТЫЙ

и

ТОНКИЙ,

или

Родная кровь

Московская поэма


К читателям от авторов

      Хотим сразу предуведомить тех въедливых критиков и рецензентов из глянцевых журналов, которые вдруг усмотрят в поэме хоть малую толику подражания каким-то из новомодных нынче авторов.

Дело в том, что предлагаемый вниманию читателей текст написан еще весной 1997 года (задолго до появления скандального «Голубого сала», акунинской «Чайки» и самого Акунина!) и пролежал целых пять лет в старом кожаном портфеле на чердаке загородной дачи близ Мелихова только благодаря природной скромности авторов.

Впрочем, о дате создания поэмы красноречиво говорят и попадающиеся в тексте знакомые персонажи.

Конечно, кто-то может и забыть, что тот период, когда Ельцин был президентом, а Черномырдин - премьером, в замах у которого ходил нынешний электрик вкупе с нынешним лидером СПС, пересаживавшим тогда всех чиновников с «Мерседесов» на «Волги», приходится как раз на весну 1997 года.

Кто-то, может, и забыл, что незадолго до этого баллотировался в президенты Святослав Федоров, погибший потом при весьма странных обстоятельствах

Кто-то, конечно, запамятовал, что киноконцертный зал «Пушкинский» скромно назывался тогда кинотеатром «Россия», а Березовский еще не скрывался, как Герцен, в Лондоне.

Уже мало кто помнит и «Кукол» в интерпретации Шендеровича, но уж тот факт, что под грабительскими пошлинами на автомобильный секонд-хэнд давно ликвидирован как класс неприхотливый автомобильный туризм и все фирмы, наподобие той, где подвизался герой нашего рассказа, просто растаяли как дым, известен каждому.

Ну, а тому, кто следит за литературном процессом в первопрестольной, конечно же, известно, что кочующий по столице «Салон всех муз» Анны Коротковой располагался в уже почившем в бозе ресторане «Труфальдино» (на втором этаже театра Рубена Симонова) именно весной 1997 года. И, конечно же, им известно, что в «Чеховке» у Лены Пахомовой именно тогда можно было встретить замечательную казанскую поэтессу Лилию Газизову.

Хотя многое изменилось с тех пор и в той же «Чеховке». Только вот Климов все так же сидит за столиком в углу. Да Финская нет-нет заглянет.

Антон и Герман

март 2003 г.,

Москва, Старый Арбат






Часть 1

ТОЛСТЫЙ и ТОНКИЙ

На вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедал на вокзале, и губы его, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флер-д’оранжем. Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с длинным подбородком — его жена, и высокий гимназист с прищуренным глазом — его сын.

Порфирий!воскликнул толстый, увидев тонкого. — Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!

— Батюшки! — изумился тонкий. — Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?

Приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные слез. Оба были приятно ошеломлены.

Милый мой! — начал тонкий после лобызания.— Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и щеголь! Ах, ты господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь... Это вот моя жена, Луиза, урожденная Ванценбах... лютеранка... А это сын мой. Нафанаил, ученик III класса. Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!

Нафанаил немного подумал и снял шапку. — В гимназии вместе учились! — продолжал тонкий. — Помнишь, как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом за то, что ты казенную книжку папироской прожег; а меня Эфиальтом за то, что я ябедничать любил. Хо-хо... Детьми были! Не бойся, Нафаня! Подойди к нему поближе... А это моя жена, урожденная Ванценбах... лютеранка. Нафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.

— Ну, как живешь, друг? — спросил толстый, восторженно глядя на друга. — Служишь где? Дослужился?

— Служу, милый мой! Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею. Жалованье плохое... ну, да бог с ним! Жена уроки музыки дает, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведен столоначальником по тому же ведомству... Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось, уже статский? А?

- Нет, милый мой, поднимай повыше, — сказал толстый. — Я уже до тайного дослужился... Две звезды имею.

Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посылались искры. Сам он съежился, сгорбился, сузился Его чемоданы, узлы и картонки съежились, поморщились... Длинный подбородок жены стал еще длиннее; Нафанаил вытянулся во фрунт и застегнул все пуговки своего мундира...

— Я, ваше превосходительство... Очень приятно-с! Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.

— Ну, полно! — поморщился  толстый. — Для  чего этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание?

— Помилуйте... Что вы-с...захихикал тонкий, еще более съеживаясь. — Милостивое внимание вашего превосходительства... вроде как бы живительной влаги... Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил... жена Луиза, лютеранка, некоторым образом...

Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что тайного советника стошнило. Он отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку. Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал, как китаец: «хи-хи-хи». Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку. Все трос были приятно ошеломлены.

Антон Чехов






Часть 2

Родная кровь

(продолжение в следующей записи ЖЖ)

Владимир Буковский: диссидент, баллотировавшийся в президенты, но которого не помнит господин Лавров

Владимир Буковский: кандидат в президенты России, которого не помнит господин Лавров

Буковский – человек-легенда.

Будучи легендой советской истории, по природной скоромности своей не афишировал тягомотины со своими собственными проблемами, которая, оказывается, тянется в лондонском посольстве РФ уже с марта.
Ни министр иностранных дел Лавров, ни его сотрудники департамента консульской службы, ни сотрудники консульского отдела посольства в Лондоне не могут найти документов, подтверждающих российское гражданство Владимира Буковского. Выпроводили ни с чем, когда тот обратился за новым паспортом.
И это вместо того, чтобы чрезвычайный и полномочный, опомнившись, в каком свете выглядит теперь его «загранучреждение», устроил взбучку бездушному чиновнику консульского отдела и отправил недотепу в Кембридж с извинениями, с букетом, с новеньким паспортом, с просьбой о прощении… 

Если какой-то не выспавшийся из-за перебранки с женой чиновник российского посольства не может найти документы с указом Ельцина (1992) о предоставлении Владимиру Буковскому гражданства России (хотя, как выяснилось, никто его и советского не лишал – с советским паспортом обменяли на Корвалана), так можно же и погуглить. А потом и официальную копию в администрации президента получить. Хотя зачем, непонятно. Когда Буковский пришел в посольство за новым паспортом, он предъявил старый, выданный тем же посольством в 2007 году.

Даже если у чиновника после «белой» и «черной лошади» в лондонском пабе наступила полная амнезия и он забыл фамилию, пусть бы написал какую-нибудь длинную дефиницию, ну, типа, как это было принято в именах-фамилиях индейцев племени апачей: «Хулиган-которого-обменяли-на-Луиса-Корвалана». 

Дальше цитировать известную всем частушку не позволяет направленный против простых слов великорусского языка закон Мизулиной, но в английском, где понятие нецензурной лексики отсутствует как класс, есть полная аутентичная версия, дефиниции которой которую незадачливый чиновник может при желании разбить на фамилию, имя, отчество:

We have changed a hooligan
         For Louis de Corvalan.         
Could we find a bitch somewhere
To
throw Brezhnev anywhere?

Похвастаюсь, перевод - мой. Перевод - из школьного сочинения, с которым однажды помогал справиться своему ребенку. Сочинение – о школе, а ребенок учился в той же, в 59-й имени Гоголя, в Староконюшенном, в которой учился и Володя Буковский (правда, Володя не доучился, выгнали за самиздат, заканчивал вечернюю). Перевод уже несколько лет гуляет по сети, так что в Лондоне его вес хорошо знают. Как увидит в аэропорту «Хитроу» такие дефиниции пограничник Ее величества, сразу поймет, что паспорт - Буковского, просто сотрудник посольства спьяну фамилию Буковского забыл.

Кстати, именно так, ««злостным хулиганом, занимающимся антисоветской деятельностью», клеймила его газета «Правда» (1971).

Володя не только в школе не доучился. Выгнали с биолого-почвеннического факультета МГУ. Учился потом в Лейденс, заканчивал Кембридж. Когда в Европе все уже знали о предстоящем обмене, ректор старейшего в Голландии Лейденского университета звонил во Владимирскую тюрьму и приглашал Буковского продолжать образование там.

- Начальник тюрьмы лишился дара речи (ему впервые звонили из-за границы) и что-то лишь мычал в ответ, - говорила мне, вспоминая ту историю, профессор славистики Лейденского университета, переводившая тот разговор ректора с тюремщиком.

И тем более бестолковому мидовскому чиновнику, сомневающемуся в гражданстве Буковского, должно быть стыдно, когда всем известно, что Буковский как гражданин России дважды выдвигался в президенты страны.

Да, выдвигался дважды. Первый раз (на выборах 2008 года) не зарегистрировали под надуманным предлогом. Мол, мало живет в России. Второй раз даже собрание по выдвижение провести не удалось. Единственный зал, согласившийся принять Буковского, зал Сахаровского центра (в остальных, как водится, неожиданный ремонт, внезапное отключение электроэнергии, авария теплосети), на выборах 2012 года был отклонен Избиркомом под тем предлогом, что, мол, там не сможет поместиться необходимое число выдвигающих кандидата граждан (500 человек минимум). Но что интересно, на предыдущих выборах (2008 года) таких претензий еще не возникало. В том же Сахаровском центре собрался цвет русской интеллигенции. Голосовали и те, кто в зале, и те, кто в коридорах, в музее, в выставочном центре, на лестницах, в вестибюле. Кворум был. Шесть нотариусов со своими помощниками, трудившиеся ровно шесть часов, насчитали 823 подписи при необходимом минимуме в 500 (само собрание продолжалось ровно пять минут!), но фамилия Буковского так и не появилась в избирательных бюллетенях.




Сахаровский центр. Собрание инициативной группы по выдвижение Владимира Буковского в президенты России (2007)


Сахаровский центр. Собрание по выдвижению Буковского в президенты. Приехал только что вырвавшийся из заточения Михаил Трепашкин


Конференц-зал Сахаровского центра. Собрание по выдвижению Буковского в президенты


Собрание в коридорах Сахаровского центра с прямой трансляцией из зала


Голосование на лестнице


На собрание по выдвижению Буковского в президенты собрался цвет русской интеллигенции. Справа – поэт Лев Рубинштейн, которого сейчас больше знают не по стихам, а по злободневным эссе на страницах запрещенных «Граней» и такого же запрещенного Ежедневного журнала


На собрание в Сахаровском центре приехал и сам «хулиган», которого когда-то обменяли на Луиса Корвалана. Приехал с паспортом, только что полученным в Лондоне в российском посольстве, которое теперь отказывает в выдаче

Власть боялась такого включения. Буковский – человек-легенда, а кто всерьез воспринимал Медведева на выборах 2008 года?

Власть продолжала бояться «хулигана». Сейчас мало кто помнит, но еще в 2010 году Буковскому дали понять, что его пребывание здесь нежелательно. Гебешники долго «пасли» его в аэропорту «Домодедово». А потом так пристально изучали его паспорт, тот самый, 2007-го года, который он предъявлял в посольстве, как будто это и не паспорт вовсе, а книжка-раскраска, которую Буковский сам и раскрашивал. Так изучали, что «Боинг» авиакомпании «Трансаэро» улетал в Лондон уже без Буковского.

Владимир Буковский – русский интеллигент. Как правозащитник, он не раз вступался за притесняемых, но не посчитал возможным привлекать внимание к casus ego (типа, «сапожник без сапог»). Самому же ругаться с бестолковыми мидовскими чиновниками просто надоело. Об этом и говорил с раздражением в недавних интервью, получив очередной отказ в выдаче паспорта.

И «человек-легенда» - это не фигура речи. Как персонаж, вошел в лучший на мой взгляд роман о беспросветной советской действительности, по которой сейчас многие ностальгируют. Я имею в виду «Тридцатую любовь Марины» Владимира Сорокина, написанную «в стол» в мрачные годы адроповщины и впервые увидевшую свет еще в советское время, при Горбачеве (первое издание вышло в 1990м, у Елены Пахомовой и Руслана Элинина в «редакционно-информационном агентстве Р.Элинина»).

Действие романа происходит в мрачные годы андроповщины (1983), а Буковский часто мелькает в воспоминаниях о семидесятых, когда, по крайней мере, знали, что «если сядешь, то выйдешь».

«…Как много всего было в этой комнате, под матерчатым, полинявшим от табачного дыма абажуром. Марина вздохнула и знакомый невыветривающийся запах табака качнул память, оживляя яркие слайды минувшего: немногословный Володя Буковский ввинчивает в пепельницу сигарету, просит Делоне почитать новые стихи, строгий молчаливый Рабин неторопливыми движениями распаковывает свою картину, на которой корчится желто-коричневый барак со слепыми окошками».

Самое время, перечитав, вспомнить мидовским чиновникам и знаменитый лианозовский барак Оскара Рабина, и Владимира Буковского!

Нет, не читали и читать не будут.

В Москве история с паспортом Буковского забылась на второй день. Видимо, сейчас его уже мало кто помнит человека, больше других способствовавших крушению тоталитарной системы, о «старых песнях» которой теперь ностальгируют многие. Я обошел несколько книжных магазинов. Книг Буковского нет. У меня на полке стоит одна. История с ее появлением не менее фантасмагорична, чем история с паспортом Буковского.

Было это тринадцать лет назад, летом 2001-го. Широко известный в узких кругах музыкант, собрав в библиотеке мешок списанных книг. Но в то время и в узких кругах был не очень известен. Видимо, на водку не хватало. Устроив на задворках одного литературного клуба костер, Псой Короленко стал распродавать книги из своего мешка собравшейся публике. Не выкупленные книги падали в костер, как в Берлине 1933 года.

Кредитные карточки церемониймейстером аутодафе не принимались. За имевшуюся наличность мне удалось спасти от костра инквизиции лишь книгу Владимира Буковского «И возвращается ветер».

Аутодафе продолжалось на глазах собравшейся литературной общественности при молчаливом (и не очень молчаливом) ее согласии. Конечно, потом автору акции «Сожжение вредных книг» (так и называлась, интернет помнит всё!) не раз вспоминали ее, припоминая параллели с Берлином 1933 года, что впоследствии отразилось на творчестве музыканта.

ФОТО АВТОРА

Nuehoff

Новодворская и День взятия Бастилии

Сегодня, 14 июля, - день взятия Бастилии. День, когда революционерами была разрушена ненавистная народу тюрьма, а на образовавшейся площади было написано: «Здесь танцуют!».

День взятия Бастилии – это не только национальный праздник Франции. У Валерии Новодворской день взятия Бастилии был одним из любимых дней ее хождения в народ. 

Среди ее многочисленных публикаций в Ежедневном журнале, в журнале The New Times мне запомнилось больше всего ее эссе в старом еще «Новом времени». Эссе о том хождении в народ, когда Валерия Ильинична, прогуливаясь вокруг Кратовского пруда, объясняла заполнившим берега алкашам, за что они сегодня должны пить.

- Не абы как, а за день независимости США, оплот свободы и демократии во всем мире! - призывала Новодворская 4 июля.

P1050750
Кратосвский пруд. Марина и Алиса Георгиевы. В мангале томится шашлык. В воздухе разлиты флдюиды томительного оидания явления Новодворской русскому народу

- За день взятия Бастилии, за день Великой французской революции! – наставляла спившийся и потерявший ориентиры народ Замкадья пламенная революционерка 14 июля.

P1050749
Кратовский пруд. Алиса Георгиева. Радостное ожидание явления Новодворской русскому народу под скворчание шашлыка над портативной плиткой CampingGaz

P1050752
Берег Кратовского пруда. Вино открыто, шашлык готов. Скоро появится Валерия Новодворская и расскажет, за каких революционеров следует сегодня поднимать бокал.
Чтоб не сжечь в огне мангала мобило, с которым Марина Георгеива не рассатеся ни днем, ни ночью, ведя из постели знаменитые репортажи со шруком на шее, Марина перекинула его на спину

Проповеди Новодворской заблудшим замкадышам в конец концов преобразовались в формат Кратовского телевидения – того момента истины, который Валерия Ильинична находила и проповедовала русскому народу из Кратова вместе с Константином Натановичем Боровым (не путать с клейким «Моментом» из рублеёвской дачи Караулова!). Недавние ее ролики, посвященные событиям на Украине, на второй-третий день достигали сотен тысяч просмотров.

Редко звучавшее на «Эхе Москвы» «Особое мнение» Новодворской было действительно особым. Пестрило такими дефинициями как «кровавый режим», часто звучало в один день с проповедями Проханова. На фоне речей «соловья Генштаба», ставшего апологетом путинизма, было ярким и чрезвычайно впечатляющим контрапунктом.

Кажется, и черты героини самого яркого, на мой взгляд, романа Сорокина, написанного «в стол» в мрачные годы андроповщины (1983) и впервые изданного Еленой Пахомовой и Русланом Елининым еще в советское время (1990), списаны с портрета Новодворской. Существенное отличие - Валерия Новодворская не была сломлена режимом Андропова, как героиня Сорокина, но вот - цитата:

«Больше всего на свете Марина ненавидела советскую власть, она ненавидела государство, пропитанное кровью и ложью, расползающееся раковой опухолью на нежно-голубом теле Земли» (Владимир Сорокин, «Тридцатая любовь Марины», М., РИА Р.Элинина, 1990).

Еще цитата из того же романа, о кагебешниках и ментах, о тех, кто противостоял героине Сорокина:

«Эти люди в грязных голубых рубашках с тупыми самодовольными мордами навсегда перешли в стан ее врагов. Это они стреляли в Линкольна, жгли Коперника, вешали Пестеля».

Но всю жизнь боровшаяся с совком и с его рудиментами, Лерочка погибла именно что от совка. От совковой медицины. Погибла от обычной болячки на ноге, с которой не справились в 13-й московской больнице. В той, что еще с 1940 года обосновалась пролетарских кварталах на Велозаводской, где когда-то стояли велосипедные цеха автозавода имени Сталина. В той самой, где массово гибли сложенные в автобусах штабелями жертвы газовой атаки кровавого режима (здесь уже без кавычек), когда были перебиты все так называемые «террористы» (здесь – в кавычках, ибо все – с муляжами невзорвавшихся поясов шахида), перебиты, видно, специально, чтоб организаторы и идейные вдохновители остались неизвестными.

Новодворская уже умирала в отделении гнойной хирургии, а в приемном покое смеялись над каждым звонком:

- Мы знаем, зачем вы звоните! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!..

Сегодня спич главврача 13-й больницы Леонида Аронова с видеоролика на официальном сайте 13-й больницы звучит как насмешка над совковой реальностью. Особенно слова Аронова о «низкой детальности в отделении гнойно-септического профиля» (таймкод - 03:50/04:15)

А если вспомнить, сколько было таких смертей вокруг нас в современной путинской России, до предела оснащенной и томографами и прочими медицинскими гаджетами с непременными «откатами» – смертей абсолютно нелепых, абсолютно безвременных (каждый может вспомнить)!

Известная детская поэтесса Елена Воинова, дочь еще более известного романиста Александра Воинова и драматурга Елены Жуковской, умирает от сердечного приступа через пять минут после отъезда «скорой», врачи которой не нашли никаких отклонений в ее сердечных ритмах.

Лене Воиновой исполнилось тогда всего 52 года.

Еще более нелепая смерть юной журналистки Маши Тарощиной, дочери Славы Тарощиной из «Новой газеты». Пневмония, по сути, обыкновенная простуда, с которой не смогли справиться в одной из лучших (как говорят) больниц Москвы, в Боткинской.

Новодворская вроде бы достигла возраста, обозначенного в качестве существенного рубежа Ленноном-МакКартни (When Im Sixty-Four), но разве это возраст для женщины?!

Некоторые, памятуя о возврате практики карательной психиатрии, с испугу звонили в 13-ю психбольницу (на Ставропольской, 27), куда священники из расположенного по-соседству храма РПЦ (Ставропольская, 25) зачастую отправляют своих прихожан. Отправляют, ибо принятая в православии дихотомия «согрешил - покайся» не выводит обитателей пролетарского дна (соседние кварталы строились для пролов Люблинского литейно-механического завода – ЛЛМЗ) из круговорота их быдлоидной жизни.

- Ей надо сначала туда, навести порядок в мозгах! – простирает длань пастырь на Ставропольской, 25, когда доктрина гундяевской РПЦ бессильна, а широко известная в узких кругах заблудшая овца из борделя напротив (храм расположен между самым крупным московским борделем и психбольницей №13) после отпущения грехов попадает в портовые бордели Пальмы-де-Майорки.

Длань отца Иоанна слегка дрожит. Но не от неуверенности. Храм практически висит в воздухе, не имея твердых точек опоры на земле. Висит на сваях. Под ним каждую минуту бегут поезда метро (перегон «Волжская – Люблино»). В дрожащей длани отражается всё бессилие церкви в лице РПЦ (кстати, Валерия Новодворская была прихожанкой Украинской автокефальной православной церкви, прихожанкой известного своими проповедями на радио «Свобода» священника Якова Кротова).

Хождение же в народ так и не приняло такого массового явления, как это было в конце 19 века. Известная картина маслом с выставок передвижников, на которой профессор МГУ Сергей Рачинский знакомит крестьянских детей в лаптях со своими математическими изысками, воспринимается сейчас как фантасмагория, как явление из мира фантастики. Настолько далеки нынешние профессора от народа Замкадья!

Николай Багданов-Бельский, «Трудная задача», х.м., 107,4×79 см, 1895, Третьяковская галерея, Москва

Сама же Валерия Ильинична, несмотря на хождения вокруг Кратовского пруда и телевизионные проповеди относительно того, что, мол, «затокрымнаш», высказывалась про серое тупое пьяное быдло нашего Арканара предельно жестко:

«Я всегда знала, что приличные люди должны иметь права, а неприличные — не должны. Право — понятие элитарное. Так что или ты тварь дрожащая, или ты право имеешь. Одно из двух».

DSCN5871
Панорама Кратовского пруда

DSCN5863
13 июля 2014 года. Вечер памяти Новодворской на берегу Кратовского пруда

Collapse )
teeth_3

Запорожский потоп: 18 августа 1941 года

Потоп московский, когда была затоплена северная часть Подмосковья в ноябре 1941 года. был не единственным случаем, когда по приказу Сталина граждан своей страны топили , как слепых котят.
Потоп запорожский был куда более чудовищным по результатам. В результате взрыва Днепрогэса погибло около ста тысяч жителей Запорожской области, 20 тысяч красноармейцев. Части Вермахта практически не пострадали.
При отступлении в 1943 году немцы тоже взрывали восстановленный ими же Днепрогэс. При этом взорван был лишь имевший стратегическое значение мостовой переход (ни один солдат Вермахта, ни один красноармеец, ни один житель Украины не пострадал).


Как при отступлении 18 августа 1941 г. убегающая Красная Армия взорвала плотину ДнепроГЭСа, убив в водной пучине 100 000 украинцев


Наступающие немецкие солдаты и офицеры Вермахта в оцепенении с ужасом лишь наблюдали в бинокли за разыгравшейся драмой гибели десятков тысяч людей.
Немцы при помощи инженеров Вермахта и силами украинских рабочих умудрились восстановить Днепрогэс, и платили за работу даже рейхсмарками. Но не успев поработать и год при контрнаступлении сталинских войск ее пришлось опять взрывать. Теперь уже при отступлении немцев. Кстати, к слову, при этой уже немецкой операции не погиб ни один советский, ни один немец и ни один мирный украинец ...
Украине надо снять об этом фильм-катастрофу.
Collapse )